Публикация № 998Тамица    (рубрика: Интересное и не скучное)

Тамицкие сказочники

*

Герасимов Иван Кондратьевич

33-летний крестьянин, живет в селе Тамице. Весельчак, балагур, чуть ли не первый по селу песенник и сказочник, хотя живет очень бедно и обременен большим семейством. Главная слава его в Тамице и даже в округе та, что он хорошо знает «Царя Максемьяна» и еще лучше его представляет на святках, когда бывает хороший промысел. Кроме «Максемьяна», знает еще «Шайку» и никем нигде невиданную в тех местах комедию «Параша», которую он перенял на лесопильном заводе в Сороке и успел один раз разыграть в своей деревне.

Русский, татарин, арап и швед

Из одного полку выпустили из службы в отпуск русского и татарина. Татарин был побогате, купил лошадь и поехал, а русский тащилса пешком. Их застигла ночь, они вздумали ночевать у стога. Русской и говорит татарину: «Татарин, не привязывай коня». А сам думат, что конь уйдёт и обоим пешком идти не завидно. Татарин не послушал русского, лошадь привезал. Повалились спать, татарин уснул, а русский лошадь задавил. Поутру татарин будит русского: «Русской, у меня конь задавилса». — «Ну, говорил я тебе, татарска образина, штобы не привязывал, вот теперь и тащи шкуру, не кидать же её стать». Шкуру содрали, татарин взял, и пошли дальше. Прошли к селенью, а в селенье ночевать некто не пускает. Они увидали теплую баню и не заложена. Зашли в баню и на полке завалились спать, а кожу татарин бросил под полок. Татарин кряду и заснул, а русский не спит. И слышит, кто-то подходит к бане, отворяет дверь, и в баню заходит поп, заносит коробок и начал по бане ходить и говорит: «Ах, как сегодни долго нету». Солдат слушат и молчит. Вдруг заходит в баню женщина. Поп спрашивает: «Что же ты, Марфа, сегодни долго?» — «Да так, запоздала». — «Давай, Марфа, угостимся». Угостилися, поп и говорит: «Вот што, Марфа, у нас с тобой всяко бывало, а по-собачьи не разу не бывало». — «А как, батько, по-собачьи?» — «А стань к лавки раком да и лай». Она стала и залаела по-собачьи тонким голосом: «Ау, ау, ау». И поп бежит, толсто лает: «Оу, оу, оу». Русской толкает татарина и кричит: «Татарин! Шкуру-то собаки съели». Татарин просыпается и кричит: «Вы тут, я вас, ... вашу мать!» Поп с Марфой испугались и давай Бог ноги убегать, всё оставили им. Русской с татарином сошли и давай угощаться, забрали всё с собой и отправились в дорогу. По дороге к ним пристали солдаты: швед и арап. Пришли в одно селенье, некто не пускает их ночевать. Один старичёк сказал, что у нас вдова на краю села пускает. Вдова им сени отворила и говорит: «Рада бы вас пустить, доброхоты, да у меня сегодня поп будет». Русской и говорит: «Давай, какой потоп! Потоп будет, дак тонуть всем вместях». Зашли и давай росполагаться спать. Русской и говорит: «Я повалюсь этта к окошечку, на лавку». Татарин говорит: «Да я от русского не прочь, под лавку». Арап говорит: «А черня этого не буду, повалюсь и на шесток». Швед был похитряе, нашел корыто и подвесил к потолку. «Будет потоп, я корыто обрежу, да и поеду». Ночью все спят, а русскому што-то не спится. Слышит, кто-то подходит к окну и приставляет десницу. Он выглянул в окно и видит: поп. И колотится: «Марфа, а Марфа». Марфа говорит: «Нельзя, батьшко, каких-то четыре солдата пришло». — «Эка какое несчасье, вчерась розгонили да и сегодни нельзя. На, прими хоть гостинцы-то». Русской берёт. «Смотри-ко, Марфа, сегодни у меня кака больша кутька-то стала, пошшупай хоть». Русской в одну руку взял кутьку, в другу ножик и отрезал. Поп скочил с лесницы и побежал прочь. А русской давай угощаться поповским угощеньем. Выпил да и песенку запоуркивал. Татарин проснулса и говорит: «Русской, да ты кого ешь-то?» — «Да кого ешь, да вчерашны колбасы остались, доедаю, грызу». — «Дай-ко мне-то поись». Тот ему подаёт поповский .... Татарин начал есть и говорит: «Да, русской, колбаса-то сыра». Взглянул к печке, а арап там спит, только зубы белеют, да губы краснеют, а лица не видно. «Русской, да вон угли, я пойду, колбасу дожарю». Тот пришел и давай у арапа на губах поповский ... поворачивать. Опять и стал есть. «Русской, всё не изжарилса!» — «Не изжарил, а в чужом месте уголья-то розворочал, смотри как светет». — «А я и залью». И начал арапу стять в рот. Тот проснулса и закричал: «Потоп!» А швед проснулса и верёвку перерезал и упал с корытом на пол, голову розбил. Достали огня, осветили, кто с чем? Татарин видит: в руках кутька, арап плюётся, в роту солоно, а у шведа голова розбита. Русской давай над ним смеяться. «Нет, пойдём всяк своей дорогой, мы с тобою больше, русской, не пойдём».

Воронихина Прасковья Степановна

Старуха лет 60, живет в Тамице. С трудом согласилась мне рассказывать сказки, отзываясь полным незнанием, но начала и рассказала мне несколько сказок, песен и игру-комедию «Барин». Говорит Прасковья Степановна очень скоро, часто повторяясь, и у ней очень трудно было записывать, так как при просьбе повторить, она рассказывала уже по-иному.

Анюшка и Варушка

У одной девушки Анюшки матка была, а у Варушки не было матки. Варушка жила в повороте (без нужды), родители наоставляли хлеба да всего. Через две версты Анна от Варвары жила. Варушка пришла к Анюшке, тут поугощались, день посидели, побанкетовали, и пойдёт Варушка домой, Анютку почёствуёт, назавтра к ей. И пойдёт Анюшка на другой день к Варушке. Так гостилися, можот, с месец. И пойдёт Анюшка к Варушке в гости. Ей девка встрету с именинами (с пирогом). «Куда ты пошла, Анюшка?» — «К Варушки в гости». — «Не ходи ты к Варушки, тебя Варушка съес». — «Нет, мы не первой день гостимся, ходим, она ко мне, а я к ей». Идёт вперёд, жонка с полосканьем идёт: «Куда ты пошла, Анюшка?» — «К Варушки в гости». — «А не ходила бы, тебя Варушка съес». — «Не раз ведь ходим, гостим». Опять вперёд пошла. Опять мужик едет с сеном. «Куда ты пошла, Анюшка?» — «К Варушки в гости». — «А не ходила бы ты, девка, сегодни Варушка людей ее». — «Ище чего скажешь?» Дошла до Варушки, на крылечки тут отъедена ножка лежит человечья. А всё не поверила. На верхно залезла крыльце, тут рука лежит. В сени зашли, тут и сробела и обмерла: тут тулова да головы человечьи. Она и выскочила не в толку, не в уми. Варушка выскочила и говорит: «Иди, иди в избу, не ходи, не ходи». Анюшка зашла к ей да и села под окошечко, под которым ране сидела. «Садись, Варушка-подрушка, ране сидели». Ране сидели, ягодки поедали, да песенки попевали, а теперь Варушка села — целовецину ее. Анюшка и запоходила: «Я, Варушка, домой пойду, не по-старому ты, да не по-прежнему». Варушка говорит: «Не ходи, пойдёшь, дак я тебя съем». Она опеть и сидит. «Садись, пока ужинай у меня, тогды пойдёшь домой». Поставила ей стол, принесла из перстов рыбник состряпан. «Ешь, как не съешь, дак саму съем». Анюшка рыбницька не съела, за пазуху запихала. «Што, съела рыбницёк?» — Варушка спрашивает. «А там, у сердечушка». Анюшка и запоходила домой, заставала, видит, што не ладно деится. Варушка Анюшку схватила, ись начала, руку отъедать стала. Анюшка плачет: «Не ешь ты, Варушка-подрушка, меня, хоть без руки отпусти меня, Варушка-подрушка». — «Нет, уж пришла, дак съем». Да всю и съела. Ночь пришла, дочери нет, матка на другой день и пошла проведывать. Осмотрела: на крыльце ручки, да ноги лежат, воротилась да и объевила. Старшины да общество народу набралось да за ей и пришли. С улицы рамы железные приколотили, штобы не выйти ей. Поскакала, поскакала там и кончилась в своей хаты. Посмотрели в окна — сдохла. Тогда сожгли хату совсем.

(Старики говорят, што это правда, бывальщина. Варушка одна в хаты жила, дак ей што-ле в головушу и пришло.)

Покойный дружок

Была девица, от родителей осталась одна и созналася с бурлаком с хорошим, слюбилася с им. Девица даватця стала к деде да дединке, ей жить негде: «Возьмите меня, подберите». Оны ей говорят: «Покинь дружбу, дак мы тебя и возьмём». Она сказала: «Покину, возьмите только». Оны и взёли ей, а она дружбы не покинула, втай где на вечеринке сойдётця, и до того доходила и долюбилися, что и в люди вышло, а дядя и дединка поругиваться стали. А молодец занемог да скоропостижно и помер. Дедя и дединка говорят: «Слава Богу, теперь с им знатьця не будет». Она ходит на вецериноцьку, а всё по ем тосуёт, всё в уме держит. На вецеринку придёт, да с вецеринки всё с подругами пороз, ладит идти на могилу и сходит, поревит. Придёт и спать повалитьця, а он к ней и приходить стал. Люди не видят, а она говорит с им. Стала весела эдака, он говорит ей: «Я умер, да не в заболь, срежайся в замуж за меня». До того дело дошло, што она платье наладила, отдала тючок подруге и говорит: «Я сегодня взамуж пойду». А подруга и говорит: «Што ты, ведь его нет живого». — «Нет, он ожил». — «А пошто люди не видали нехто?» Пришли с подругой на вечеринку, опеть его и видать, а подруги не видят. Тут сговорились оны, он и говорит ей: «Я пойду домой, а ты приходи к моей фатерки, из фатёрки пойдём венцетьця». Она пришла в его фатёрку, а он лежит покоен в савану, свечка горит, образ, она тут и сробела. Тут и самой смерть пришла. Поутру ставают дедина с дединкой, нет племеницы: «Где, где, где?» — не знают, где и взет. Подруга та и сказыват, што она взамуж срежалася за досёльнего любовника. Платье посмотрели — нету. Дядя и пошел на могилу, а она на его могиле лежит мертва, а платье по крестам розлиплёно.

Лешевы родини

У лешого жонка с Руси была, обжилась, робёнка принесла, надо бабку нажить. Лешой и побежал наживать. «Жонка с Руси, дак мне и бабку наживи руску», — говорит жонка. Бабка по бабкам ходит, он и пришел к ей. «Бабка, обабь». Ей и потащил и притащил к жонки, бабить. Бабка-то и говорит: «Дак из чего мыть-то?». — «А наживу, найду посуды». Полетел за ведром в тот дом, откуда бабка, и взял подойник у снох, снохи не благословясь поставили. И притащил. Бабка смотрит, подойник будто её. Она рубешбк и зарубила. Она оммыла да и поставила посудину. «Обирай, куда знашь». Он и унёс. Жонка и говорит: «Он тебя росщитывать будет, будет тебе дават серебро, ты всё говори: "Первой, первой, первой". Как скажешь "другой", он давать боле не будет». Он и стал ей росщитывать, она все говорит: «Первой, первой, первой». И девать стало некуда, и в корман наклала и за пазухи, он всё дават. Тогда она и сказала: «Другой», — он и перестал давать. «Тащи меня домой теперь». Он и потащил старуху, дома и оставил. Старуха и посмотрела подойника, рубежок тут и есь. Она на снох и заругалась: «Ой вы, безпутни! Всё делайте не благословясь, лешой подойник сносил свою жонку обмывать».

Леший водил

Девка годов так тринадцати в Троицын день по Тамице шла по улицы, немножко до церквей не дошла и вдруг пропала. Нету и нету — догадались, што лешой увёл. Начели молебны петь. Ей петь дён не было, каждой день поутру молебны служили. На шестой день старик один пошел огород городить вёрсты за три, девка на его пожне цветочки рвёт. Увидела старика и в сторону побежала. Он её закликал: «Феня, Феня!» А она прочь от его. Она пока через огороды выставила, он проворной старик, ей и захватил. Привёл к матери — ничего некому не скажет, не допытаишься. Теперь жива, жонкой за мужиком одним.

За овцу

Вечеринку мы сидели у старика. Девицы складыню задумали сделать. А старик и пришепнул им живу овцю у суседа унести. Тут проворны девки были, зашли в хлев без огня, овце шапку наложили, штобы не блеяла и унесли к хозяину, он и освежил ей нбцыо. Утром хозяйка встаёт, овец много было, все белы, одна черна, той и нету. А у ей муж в карты играл и вино пил, она на его и сказала: «Это ты ночью овцу увёз, в карты проиграл?» — «Нет, зёрнышком виноват (зерно носил продавал), а овцю не трогал». Всё мужика клеплет. Так и закончилось дело. Наутро старик овцю и сварил. Сын у старика, годов деветнадцати, наутро у него удить пошел на море, где перемёты стоят. Удил да был, все видели, да не в свою сторону, в Кянску сторону и пошел. На удьбе люди были, кричат: «Мишко, Мишко, ты не туды идёшь, там суха вода-та!» Порыцяли, порыцяли, да и бросили, думают; так пошел. А Мишко так и потерялса. Его пошли искать, молебны служить, да так ничего не подействовало. О конец заговенья Филипова он потерялса, на весну самоедята приехали, одна самоедка его бралась искать в христовску ночь; в ту пору, когда под замок (с кресным ходом) идут, всякой покойной, всякой пропашшой к родительскому двору придёт и повалитця ко крыльцу. (Нужно, штобы через порог в это время три раза перешагнула девица или жонка в цвету, в кровях.) Нехто не нашелса, побоялись: «Сами себя вить уходим», — побоялись. Да через петнадцать годов в Кянды один (с лешим-то знаетця) говорит: «Я знаю Зотова, у лешого-то живёт». Он жене своей скажет, а жена этта и запофаркиват, до родителей и дошло. Машка сбегат и попроведат в Кянды к мужику. Он и говорит: «Он живёт от Кянды на полуволоке в стороне, в лесу, не видно фатеры, и у его четверо детей, борода большая уж. Тебе надь, дак я тебя свожу».— «Я домой схожу, у отца спрошу, тогда с им». Домой ушла, к мужу: «Пойдём сына смотреть; мужик находитця, знат, где живёт». Старик говорит: «Куда ты с има (у его еще три сына)? Пусть там живёт в лесу, с лешовкой». Так и оступился. В тот год Святой дождались, старик ушел в церковь, а старуха сидела дома. Когда пошли под замок (кругом церквы), в избыто так и брякнуло. Обижалса, што не пошли его посмотреть.

Леший увел

На другой день Троицы, в Духов день, соку ись ходили парнишки, а петнадцети годов Тихон был. Драли, драли (сосны), ели, ели, домой запоходили, робята в одну сторону, а Тихон в другу, будто его брат привидилса: «Пойдём, Тихонко, домой, робята не в ту сторону пошли». Шел да шел за братом, да и потерялса, захохотал. А Тихон без ума, сам не знат, как в избушке в лесной очудилса: «И вижу, жонка да робята незнакомы, очумел я и засудил; "Не знай как заблудилса?"» Жонка ему и отвечат: «Нет, ты не заблудилса, а тебя лешой унёс». А жонка сама унесена. «Он, когда придёт, будет чоствовать тебя едой, а ты не ешь». А Тихон и спросил: «А худо разве тебе жить-то?» — «А худо; так-то жить-то и нечего, да хто с огнем ходит не благословясь, да искрину уронит, дак лешому вера (охота) пожар сделать, он и заставлят роздувать. Тежело в то время, теперь я больше не роздуваю, робятишки (от лешего и бабы) пособляют». Налетел сам-то лешой, ись заводят, да и его чоствоват, а Тихон и говорит: «Я сытой». И не сел. А жона и говорит лешому: «Што сам-то не садисся?» — «Я сытой, — говорит, — я у женщин, котора молоко не благословесь выцидит, я всё выпью; я напилса, сытой. Потом я хоркону в крынки-то, они полны и сделаются, поедят мою хорхоту». Лешой улетит да прилетит, да жона говорит лешому: «Снеси, эку беду принёс, хлеба не ее, отнеси, брось на старо место». Лешой жону и послушал, его схватил и потащил. Парень в избе был, всё помнил, а тут всё забыл. Да к морю, на Нульницкой наволок, его продольничихи увидели. Сколько дней не ел, ослабел, лежит в траве, не может пошевелиться. Его взяли и вывели в Тамицу.

Кушак

Девушка придумала кудесить против Крешшенья и положила себе кусочик на уголок, а другой кусочик на другой уголок, богосужоного чествовала. Не благословесь в сени сходила, двери не благосовесь перёзаперла, штобы лешому затти льзя. И села на уголок, стала и говорить: «Богосуженой мой, поди ужинать со мной». Села и глаза закрыла. Сени застукали, сапоги стукают, слышит — идёт; в избу идёт, зашел в избу, крёкнул и прошел серёдка избы; видит: пиджак, кафтан норвецького сукна, кушак поперецьной шелковой. Он кушак отвезал сейчас от себя, да в переднём углу на спичу и повесил, и шапку снял на спичу и весит. Как шапку-то клал на спичу, девича и перекрестилась, глаза отворила, а уж негде некого и нет, а кушак-от осталса на спице, веснёт. Девица высмотрела его всего, в сундук и убрала. А у мужика и кушак потерялса, она и помалчиват; кабы ей любой был, дак она бы сказала подружкам. Через сколько времени мужик посваталса, ей и не хотелось, а родители отдали, тогда она мужу кушак-от и показала.

Воронин Владимир Иванович

Сын П. С. Ворониной, лет 30 крестьянин, грамотный, окончил сельскую школу.

Красная дуга

В одном селеньи жил священник, у него была дочь Маша, очень красивая, и беспрестанно к ей сватались женихи хорошие. Отец не отдавал, была одинакая дочь, жалел всё. Раз отец с хозяйкой уехали в город, а Машу оставили одну дома. У Маши была подруга. Маша ушла в гости к подруге, избу оставила незаложеной. В это время зашло к им в комнаты и засело в подполье трое мужиков. А Маша, когда не было родителей, звала подругу к себе ночевать. Маша и подруга пришли ночевать, подруга и пошла в подполье за квасом. Как только открыла подполье, увидала мужиков, испугалась, пришла, объяснила Маше. Маша и подружка пошли в подполье досматривать, разбойники вышли из подполья и начали их уговаривать, что «Не бойтесь, мы пришли не грабить, а пришли свататься». Она им отвечает, что родители уехали в город, что «Я ничего не знаю». Тогда мужики оставили сватовство до родителей и приказали Маше придти посмотреть их жительство, рассказали ей дорогу: «Когда пойдёшь, на правой руке будет ростань, и тут будет стоять красная дуга, а к дуге будет привязан белой платочек, по той дороге и иди». Мужики ушли. Маша на другой день кряду и пошла. Дорога шла сначала полем, потом и лесом, за лесом оказался двухэтажной дом. Подошла она к дому двери, были заперты. Обошла она кругом и увидала ворота. Загнелась в подворотню и зашла в дом. В доме никого не было, она начала осматривать все комнаты и нашла в одной комнате очень большой стул, от толстого дерева, вроде чурки, а на стуле был широкий топор и было везде множество крови, валялися пальцы и части тела. Когда Маша это всё осмотрела, заслышала у двора шорох, когда взглянула в окошко, узнала тех людей, которые были у ней на фатере. Маша спугалась, увидала под кроватью кучу человеческих тел, она в эти тела и скрылась. А люди заехали на сарай и завезли какую-то женщину. Она не видела, што они с ей делали, а сама в этих телах нашла палец с золотым кольцом и спустила себе за пазуху. Люди вошли в комнату и между собой заговорили про Машу: «Што же она, сулилась и не пришла к нам?» Поговорили и обратно уехали все. Маша окуратно вышла, осмотрела везде кругом и направилась по дороге домой. Когда пришла домой, подружка спрашиват: «Каково у женихов?» Маша ничего не сказала, а сама этот палец хранит, знат, что приедут свататьця. Когда приехали отец и мать из города, приехали свататься те же три человека и оказали они много денег, чтобы выдал дочь. Священник задумал ей отдать, Маша упиралась и не желала идти в замуж, но не могла против отца, отец неволит. Она тогда открыла всю тайну: показала палец с золотым кольцом и росказала, где его взяла и где скрывалася у них, когда была в доме. Тогда разбойников троих захватили, и полицию Маша свела в дом и забрала всё их золото.

Леонтьева Ульяна Степановна

Женщина 51 года, живет в Тамице. Случайно пришла к ПС. Ворониной и слушая, как та рассказывает сказки, вспомнила и рассказала одну сама.

Васька-Васютка

У старухи сынок помер, она его и жалеет. Пришел старик к ей и спрашивает: «Чего плачешь?» — «А сына жалею». — «А мы с твоим сыном вместе жили, с одной ложки пили и ели».—«А тебя как зовут?» — «А Васька-Васютка». — «А ты моего сына не приведёшь ли ко мне?» — «А пожалуй и приведу. А ты што мне даёшь?» — «А ты што возьмёшь?» — «А я ведь Васька-Васютка, семь рублей не шутка, новая шубка, со спицы новы рукавицы, пёхтус масла, двенадцать яиц». Старуха всё ему и отдала. Старик-от свой пришел, старуха и говорит: «Старик, сегодня какой-то был, обещал сына привести, а я ему отдала семь рублей, новую шубку, со спицы новы рукавицы, пёхтус масла, двенадцать яиц». Старик говорит: «Ой ты, шаль! Хто тебе, уж умер, дак приведёт?»

Источник:

Северные сказки (Архангельская и Олонецкая губернии). Сборник Н.Е. Ончукова. С.-Петербург, 1908. С.571-582.

Орфография и стилистика текста сохранены.






  редактор страницы:


  дата последнего редактирования: 2016-05-13





Воспоминания, рассказы, комментарии посетителей:



Ваше имя: Ваш E-mail: