Дед в лесной избе варил кашу и ворчал:

— Тёткину курицу за хвост! Шалый парень, знай в небо глядит... Нарубил вот трескучих еловых дров, того гляди углями все глаза выбьет...

И оглядывался в открытую дверь. За дверью в лунном пространстве, изрезанном тенями, на пне чернела неподвижная фигура.

— Брось, поди-ко чамкать кашу! — закричал, откашливаясь в дыму, дед-лесоруб. Фигура за дверями не шевелилась. — Поди, говорю, лови-тя утку; слопаю кашу один, будут тебе ночью цыганы сниться.

Фигура неохотно задвигалась и влезла в избу.

— Ну, што подсмотрел на озере? — спросил старик.

Простоватый широкоплечий парень с бельмом на правом глазу ответил:

— Не знаю, дед Стёпа, мне вот иной раз такое кажется, что говорить неохота.

— Да што теперь наглядел?

— А, чудно, дедко! Там, где щелопы за озером, бабы ли, девки ли песни поют.

— Песни? В эту пору здесь не одному тебе такое врётся... На рождестве да на святках.

Поужинали, помолчали, старик закурил трубку и продолжал:

— Шесть десятков лет на свете прожил, лес рубил, где ни попало, а чуднее этого места во всем сузёме нет... Может оттого, што вода в нем не мёрзнет, какие-нибудь ключи шулькают да туманы всякие идут. А верь ты, парень, тому, што руками уграбал, глазам да слуху веры помене давай... Я вот оглох, а смолоду здеся слыхал тоже, как озеро поёт. Што поют-то?

— Наши, деревенские песни... Баб я видал за озером... — ответил парень.

Старик, залезая на нары, строго сказал:

— Ты, Ивашка, лови тя за шапку, не думай плыть на песни!.. Лесные озёра таковы — с берега другой берег рукой подать, а выехал и видишь, што в полдня до места не доберёшься. Время студёное, одежонка на тебе — кафтан; замёрзнешь — и тебе убыток, и моё дело станет... Было раз со мной: один тоже, как и ты, лесоруб, поехал на те песни, да и по се дни ездит...

— Эх, дед Стёпа! Кабы шубёнка у меня — теперь бы взял да и поехал на песни...

— Вот, вот... иные люди есть — што гуси: запахнет ему зимой травой да рыжиком, он и летит в ту сторону; а там был лёд — лёд и остался... Ты из таких: всё по звёздам мекаешь, а што по ним узнать можно? разве про мороз... Добровольцем не взяли — косит глаз да бельмо. Девки смеются, дуры, а парень ты куда годись... Ужо вот свалим лес, вывезем, деньги получим, одежу заведёшь, и всё по-ладному будет...

Старик скоро начал всхрапывать. Парень посидел, не раздеваясь, у каменки, потом вышел и притворил дверь избы.

— Всяк своего ищет... те лесорубы на песни ехали, а я трёх девок видал.

Поплотнее на уши надвинул Ивашка шапку и спустился на берег озера.

Лодка стояла обледенелая, примёрзшая к серебристой забереге-льдине.

Ивашка веслом сколол лёд и двинул лодку в чёрную воду.

— Сиди так-то в деревне... скушно... Говорят, есть у нехристей каких-то щелопы до неба — вот туда бы... эх, туда бы!

— Ну-ко ты, тяжеленная! — приналёг Ивашка на вёсла, — вон к тем щелопам, ишь светятся, тамо лес выше всего... Может, живут в тех щелопах скрытницы? Коли наши песни поют, то мирского человека примут...

Выехал Ивашка на ширину озера, и правда, как старик говорил, — берегов не видно. Мутно-сизый от лунного света по всему озеру туман плавает, но Ивашка знает, куда грести. Туман лежал ниже леса, обступавшего со всех сторон озеро, а на дальнем берегу, на двух обледенелых холмах, блестели две искристо-белые ёлки.

Ивашка грёб, а в голове вертелись слова деда Стёпы: «Думаешь, тут он, берег, а полдня прогребёшь...»

Парень ещё сильнее заработал вёслами.

Вот затрещали вдоль берега потревоженные тонкие забереги-льдины, лодка упёрлась в твёрдое; Ивашка направил её в бухту и, огибая лесистые холмы, присматривался: туда ли? Туда... слава богу!..

В глубине бухты, у подножия высокого холма, стоит ель, ещё более белая и серебристая, чем видимые с озера ели на холмах. Там, около ели, пляшут, поют, но кто — парню не видно из-за ветра и вьюги...

«Заколел я... — подумал Ивашка. — Теперь-то нагляжусь на них...»

Он встал на дно лодки и плыл стоя... Завыл ветер, кольцо белое вьюги скрыло от глаз хоровод и белую ель в глубине щелопов. Ивашка разъехался носом лодки в берег и чуть не упал, а из снежного облака засмеялись трескучим смехом.

— Ха-ха! по-уточьи к берегу пристал — жених!

— У-у-у! Какой жених, он лесоруб...

— Тащи его в хоровод, закружим!

— Застудим!

Ивашке почудилось, что холодные руки схватили за руки и за рукава кафтана.

— Я ещё не рубил лесу... — прошептал Ивашка, а голоса трещали и звенели:

— Девы! посадим его на лавку...

— На ледяную лавку... почествуем!

Завыл ветер, и снова закружился белый хоровод; Ивашка ощущал только чужие холодные руки, слышал голоса, и лишь на миг, когда притаилась вьюга, увидал недалеко от берега рослую девку в серебряном кокошнике, в синем, ярко звеющем сарафане... Она улыбнулась ему и поманила на берег.

Ивашка хотел спросить её имя, но всё снова закружилось в белом вихре.

«А на берег я не вылезу... Шубного не надел — упляшешься до смерти... Лесорубов не любят, да я какой лесоруб — первый раз только...» — думал Ивашка, норовя выбраться из бухты, а вслед ему затрещал, как трещат ледяные забереги, смех.

— Эй, жених! Мы тебе зеньчуга покажем, каменья дорогие...

— Эй, где ты?!

«Ужо шубное заведу — вернусь...» — думает он.

Тихонько колышется лодка посреди озера. Голова у Ивашки висит за бортом, смотрит он в озеро, а в воде от чёрных стен векового леса черно-черно, лишь местами расплываются отражённые в чёрном светлые льдины на деревьях.

Близко где-то неумело лает филин, и кажется Ивашке, что сидит он над водою, на суку, оттого лай идёт будто бы из воды.

«Надо скорее...»

Ивашка потянулся за веслом, да руки весла не держат, окоченели, а филин совсем близко лает.

«Неужели моей смерти ждёт?» — подумал Ивашка со страхом и в отчаянии закричал:

— По-о-мо-ги!..

Что-то крякнуло на озере, и снова залаял филин.

— Стёп-ка-а! Стари-и-к! — ещё раз прокричал парень, хотя вспомнил тут же, что старик глухой.

Вспомнил привычки деда — до зари не проснётся. На заре выйдет из избы, закурит трубку, покрестится на зарю — глухой...

«Замёрзну я».

Ивашка сунулся на дно лодки, лёг на спину, положил обе руки за пазуху и поглядел на месяц — дитёнком был, так же глядел и со звёздами разговоры говорил...

Ивашке стало тепло, и потянуло поговорить с месяцем:

— Ты куда идёшь, эй, месяц? — И мысленно Ивашка получил ответ:

«Иду, паренек, христославам на стрету...» К утру прибило ветром лодку.

На берегу увидал парня старик, подхватил под руки, повёл в избу и говорит:

— Не плавай, лови-тя утку, за песнями: што глазами полюбил, часто омман, а ты верь тому, коли руками уграбаешь... Ну, ништо! лишь бы лапы целы остались — вся дурь выскочит, как почнём от бревна щепу гонить.

— И не знаю я, дед Стёпа, как быть... Вишь, они лесорубов не любят... Шубу справлю — поеду искать их... Одну близко видал — в зеньчугах вся, в кокошнике... — бормотал Ивашка.