Мост, как невиданный большой червяк, переполз реку и остановился, бросив матовую тень на лоснящуюся воду. На спине его, на фоне печального, серого неба, тронутого рассветом, высоко горят фонари.
Иногда на фонаре, под белой жемчужиной огня, появляется копошащийся силуэт фонарщика, и кажется, что жемчужину украли, — свет гаснет.
За мостом мрачное здание фабрики отражением опрокинулось в тёмную воду; остов здания, упав, распустился, не выделяется; лишь пятна сверкнувших фонарями окон колеблются на воде да огни фонарей, оторвавшись от углов здания, вытянулись, перегибаются и сияют на волнах.
Рядом с фабрикой, в переулке, с верхушки тёмной пирамиды, увенчанной крестом, срываются лениво звуки колокола: то лёгкие и резвые, то унылые, кажется, что тяжело идут они; то бегут вперегонку своей воздушной дорогой... Внизу сияет большое пятно церковных дверей.
Чёрные силуэты богомольцев, покачиваясь, появляются в дверях и исчезают в золотистом тумане, унизанном точками свечей в глубине церкви.
Старый фонарщик Кузьма рано встал, давно тушит фонари; среди фонарей у него есть любимые и нелюбимые. Сегодня он гасит белые фонари. Он ворчит:
— Не люблю беляки тушить; то ли дело жёлтенькие фонарики, смиренные... Ткнёшь его снизу, глядишь — потух. А за этими лазь да лазь, конца нет, висят они все высоко, как на колокольне, и горят неспокойно... шумят, словно большущая муха... ву... ву... Жёлтенькие с испокон веку тихонько горят...
Помолчав, он прибавил шутливо-угрожающим тоном:
— Ужо я вас скоро прикрою!.. Ещё у церкви подберу кучку вашего брата белобрысых.
Идя к церкви, Кузьма набожно перекрестился, держа на левом плече тощую, с цепкими рогульками, лестницу.
Когда он вошёл в переулок, то на него пахнуло чем-то шумным и страшным, чего фонарщик не испытывал раньше; он боком взглянул на ворота фабрики и увидел вдруг, что они, широко разинув свою пасть, выбрасывали в переулок, словно из большой печи потухший уголь, большую толпу чёрных людей.
Люди что-то кричали.
«Бунтовщики, батюшки... светы мои...» — с ужасом подумал фонарщик и, быстрей, чем мог, приставив к фонарю лестницу, влез на неё, но фонаря не потушил, а глядел вниз и слушал. Толпа образовала из себя большой клин, который упирался из ворот фабрики в двери церкви. Когда фонарщик прислушался к голосу толпы, то разобрал, что там кричали:
— К попу, товарищи, панихиду... к попу!
— Постой, ребята, держи оратора — слушай!.., тише, тише!.., слушай!..
Кузьма увидел, как в средине чёрного клина толпы закопошилось что-то серое, он увидал, как на плечи других взобрался человек с длинными волосами, без фуражки, в серой куртке.
«Скудент!.. сволочь...» — подумал Кузьма, ему хотелось крикнуть это, но толпа своим страшным видом приковала во рту его язык.
Он продолжал молча глядеть и заметил, как к толпе присоединилось несколько чёрных фигур с красными клочками на плечах. Кузьма узнал городовых и улыбнулся злорадно:
— Ужо вам, бунтовщики...
— Не дозволено стоять в куче — расходись! — крикнули толпе городовые. Толпа продолжала стоять — голос городовых потонул в её голосах.
— Громче, товарищ!
— Хайло открой толком!
— Нас притесняют! — услыхал Кузьма голос студента. — Небось заводчикам есть где собираться!
— Громче, громче!
— На улицах собираться будем!.. Студент продолжал:
— Старост поставили, они о вашем деле не радеют...
Кузьма увидал, как к толпе ещё присоединилась фигура, вся в сером, с эполетами; у него от удовольствия дрогнуло сердце.
«Околотошный? Ужо он вас, разбойники!..» Но околоточный без крика сказал толпе:
— Нельзя так, ребята! по домам идите... нельзя стоять...
«Мямля», — решил про него фонарщик. Толпа шумела, и Кузьма с трудом разобрал голос оратора.
— Заводское начальство!..
«Ишь зазуливает, окаянный! Кабы мой покойник помещик попал сюда, он бы не посмотрел, что скудент,— три шкуры с него...» Оратор продолжал:
— Мастера долой! Он за взятки писарей в указатели ставит...
— В тачку его! — загудели голоса в толпе. Но тут закричали:
— Казаки, братцы!.. В церковь!..
Словно какая-то невидимая сила втолкнула чёрную толпу в дверь церкви.
В конце переулка показались на тощих лошадях солдаты.
«Ага! Это не по брюху калач?» — улыбнулся Кузьма. Его сердце радостно забилось при виде казаков — он вспомнил молодость... В былое время всё их водкой поил, лихой народ, настоящее воинство, храбреющее... Хоть бунтовщики ему ничего не сделали, а всё-таки приятно, что их прогнали. Он, чуть не приплясывая от удовольствия, слез на мостовую. Один из казаков подъехал к фонарщику и ударил его нагайкой по спине; у старика спёрло дух, церковь, казаки и улица запрыгали перед его глазами, как бумажные игрушки.
— За что, голубчик? Не бунтовщик ведь я! — пробормотал он с усилием.
— Не попадайся на улице, когда бунтуют!..
— Уходи скорее, нет — ещё подживим!.. — сказал второй казак, когда Кузьма ставил в ограду церкви лестницу.
— Я не виноват ведь!.. Я фонарики-беляки тушу...
— А ты торопись! Уходи — для порядка ударили... — прибавил третий и, нагнувшись на лошади, заглянул в раскрытые двери церкви. Фонарщик поплёлся домой.
— Видно, казаки-то переменились; али пьянствуют шибко, что невиноватых бьют, — сказал он, снимая на ходу свой старый пиджачишко и рассматривая на спине дыру, прорванную нагайкой. — Эво, окаянный, треснул. Обрадовался, что старик сдачи не даст. Бей бунтовщиков! А всё они, проклятые, виноваты!... они всё... чего требуют? Начальство знает, что дать надо, а чего нельзя... значит нельзя! Все бы мы умели потребовать-то. Я вот тоже возьму да не выйду фонари зажигать и другого сшибу с лестницы, коли пойдёт на то, а что толку? Ты трудись... Трудом докажи, что стоишь жалованья, — тогда прибавят. Не дозволено?.. Значит, терпи. Дозволь, примерно, иному дураку в бане за свой пятак жару наддать, да он так поливать зачнёт, что всех из бани прогонит... Народу такого сколько хошь... Нет, милые, терпеть мы все должны и господь наш, как священник в церкви скажет, терпел и нам заповедывал то же. Панифиду выдумали, да разве господь примет неправильную молитву?
Рассуждая и думая, Кузьма пришёл в свой угол. Там, в подвале, в длинной и узкой, как серый гроб, комнате, у стены, запятнанной раздавленными клопами, он уснул, помолившись в угол без образа. Перед сном старик пососал свою коротенькую, обгорелую трубку, и комната стала пахнуть махоркой. Он пощупал опухоль от удара нагайки на спине и, ругнув бунтовщиков, уснул.
На курчавых волосах фонарщика, на бороде с проседью ещё держалась холодная влага улицы, и странное дело, Кузьма чувствовал, что спит, но ему казалось — чем плотнее он зажимал глаза, тем ярче вставал перед ним город, и ему было тяжело видеть во сне то, что он всегда видел наяву. Дома... они в лёгком утреннем тумане — Кузьма знает, что теперь утро. Чёрная река, серые барки с пёстрыми дровами. Вдали мосты — на них беляки горят, как светлая щетина.
Над домами чьи-то огромные зубы держат чубук с трубкой — чубук упёрся в небо. Трубки не видно, а из чубука дым ползёт густой, густой — кругом так приятно пахнет махоркой. Старик глядит себе на грудь, а грудь у него почему-то поднялась колесом, и на ней генеральские звёзды.
— Ага... вот оно! Говорю: терпи — и получишь...— гордо шепчет Кузьма.
Он ощупывает звёзды, открывает в них какие-то стеклянные крышки и привычной рукой трёт стекла... Стёкла бьются, звенят и блестят на земле под ногами... Он подбирает их, суёт в карман и режет в кровь руки, но ему не больно, он думает только: «Из жалованья вычтут, заметят осколки»... Вдруг он видит, что к нему на поклон идут вереницей фонарщики, не понимает сразу, почему они так кланяются ему, просят не оставить... Фонарщик снова взглядывает на свою выпуклую грудь и тогда только вспоминает, что он генерал. Теперь каждый вечер должен влезать на столб и сидеть там день и ночь, чтобы все видели, что он генерал.
— Не шути со мной. Не дам бунтовать!.. — кричит он во сне... — У меня чтоб в порядке все... — говорит он толпе фонарщиков: — С меня пример берите... Глядите, все фонарики погашены... до единого... все!
Но почему же фонарщики недоверчиво улыбаются? Кузьма внезапно умолкает, потому что сам за собой видит непорядок, — вон один беляк горит высоко!.. Надо слазить. Кузьма лезет к огню, гасит его. Но что за притча? Из тумана рядом сверкает ещё один и выше первого. «Надо и его потушить!» Кузьма лезет выше, но когда он поднимается выше, то там замечает ещё и ещё огни — они упираются в самое небо... «Экая их пропасть! и как я раньше не знал, что они идут так высоко. А всё беляки окаянные — всё новые огни... старые, жёлтые никогда так высоко не горели!» Кузьма сердится, со злобой гасит белые огни... Он гасит их прямо руками, бьёт стёкла и лезет всё выше. Кузьма усердно тушит, ворчит и лезет, потому хорошо знает, что молодой народ всё лентяи, за маленькое жалованье никто так высоко тушить фонари не полезет.
Работая, Кузьма забывает опять, что он генерал. Тело его потеет, но лицу холодно, внизу был туман, а вверху сердитая вьюга с мелким снегом. Кузьме кажется, что вьюга — это большущая злая старуха, он видит её широкое лицо с беззубой раскрытой пастью... Вьюга дует на него, норовит сдуть с лестницы. «Врёшь, окаянная! я хоть до самого неба доберусь...» — ворчит он, задыхаясь в мелком снеге.
Когда вьюга перестаёт дуть, то тут, около него, под ногами висит клочок синего неба, а земли уж не видно... «Полезу выше... свят, не убьюсь, сохрани, господи, старые кости!..» Помолившись, Кузьма чувствует новые силы и уж спокойно рассуждает: «А на те вон беляки никак не попасть; пущай управа стержни сделает, без стержнев не к чему лестницу приставить».
Но вдруг он понял, что это звёзды, и улыбнулся: значит, небо-то близёхонько... Оглянулся кругом и увидал небо — синее-синее, неровное, но чистое, как мрамор, без единой соринки. «Погуляем, значит! Экое тут раздолье!» — и вспомнились вдруг Кузьме почему-то райские птицы. «Как бы их посмотреть? А вон они!» Кузьма увидал райских птиц, они сидели рядком на тёмных облаках, сияли голубым и зелёным светом. «Ужо подойду — шугну, полетят, запоют». Фонарщик подошёл ближе. Когда он подошёл, то увидал цветные фонарики: они висели рядышком, и свет от них, брошенный воронкой кверху, издали показался Кузьме хвостами птиц.
Кузьма обиделся и проворчал:
— Чего небо коптят? В пасху эту люминацию увижу на земле. Ты мне покажи райскую птицу.
Вдруг над ним издалека засмеялся колокол: «Ты один!.. один...»
— Я не один! у меня есть фонарщики... Но колокол снова упрямо прозвучал: «Один... ты один!..»
Тут вспомнил Кузьма, что фонарщики остались на земле, и ему сделалось горько-горько и захотелось быть в толпе.
Кузьма услыхал многие голоса, он догадался, что на небе, кроме бунтовщиков, никого нет.
«Ты один!..» — ещё раз прозвучал колокол.
— А я с теми пойду... Я не один, — с усилием проговорил старик и подозрительно оглянулся кругом.
Синие тучи вдруг раздвинулись, около Кузьмы стали собираться люди. Загудели сердитые голоса.
— Господи, спаси меня!... а ну как на начальство нарвусь?..
Толпа людей что-то пела, толкала его вперёд.
Кузьма молча глядел и слушал, он видел, что, чем громче пела толпа, тем яснее становилось на небе. Звёзды сияли ярче, цветные фонари потухли, и перед глазами Кузьмы стали носиться с дивным пением невиданные райские птицы.
Вот Кузьма видит, что толпа дошла до стены.
«Куда люди лезут?» — подумал он со страхом.
— На стену, на стену! — крикнула толпа и подняла руки.
Холод прошёл по жилам фонарщика, он зажмурил глаза, но когда открыл их, то стены уже не было — толпа увлекала его вперёд, а там, впереди, солнце. И старик невольно воскликнул:
— Как хорошо! — и тут же прибавил: — Страшно в толпе!
Он вошёл с толпой в церковь. Посредине церкви, голубой, прозрачной и светлой, без окон, Кузьма увидал возвышение, чёрные царские врата; над ними горели огненные слова. Как ни силился, но прочитать эти слова фонарщик не мог, хотя псалтирь он читал хорошо.
Толпа снова запела, её голос звучал, как гром, а над чёрными воротами огненные слова пылали. На амвоне, весь в белом, появился кто-то и сказал:
— О заблудшихся! — Хотел ещё говорить, но толпа властно крикнула.
«Господи, какие люди стали?..» — подумал фонарщик, не раскрывая рта: грех в церкви говорить.
— Не требуйте иных слов от служителя божия, — сказала фигура в белом, но толпа ещё громче повторила:
— За убитых молись!
От грозного голоса толпы у Кузьмы задрожали ноги... Качнулся амвон, и с него исчезла белая фигура. Толпа крикнула:
— В ворота пойдём! Кто-то сказал:
— Читайте огненные слова, они гласят...
Толпа загудела и направилась в чёрные врата. Кузьма не понимал, куда исчезали люди за порогом чёрных ворот, но когда сам перешагнул порог, то понял, что все обрывались с неба и летели на землю.
«Убьюсь!» — решил фонарщик; падая, он задел за фонарь ногами, со звоном стёкол упал на землю и проснулся. Окно было раскрыто, хлопало рамой и звенело битыми заклеенными стёклами; в его комнату хлестал косой холодный дождь.