Белеет вечернее небо. Среди кустов ольхи извивается, поблёскивая, ручей. На фоне светящихся струй от тихого ветра качаются жёлтые болотные цветы. На далёком горизонте хвойный лес кажется серой высокой травой. Из болот на пространных полях встаёт бледный сумрак тумана. На горе над ручьём деревня. Скот промычал, проблеял и побрёл на ночное пастбище. Звенят в белёсом воздухе белой ночи комары, иногда жужжат редкие овода. Слышно, как на болоте тюлюлюкает лкулик, а в поле, разъезжая с бороной по полосе, поёт девичий голос. Голос звучит по-северному — уныло и нескладно. На запольке, потрескивая высоко, разгорается пастуший огонь и дребезжит берестовая труба.
В деревне собираются ужинать; только ребятишки, копошащиеся постоянно, затевали что-то своё:
— Клим... Клим! Попади в клин! — Съешь блин! Клим...
Дразнили сынишку охотника Петра Курчавого. Мальчишке надоело, он сказал:
— Чего граете? Попаду!
— Ой ли? Ты из батькина уружья?
— Пошто из батькина, у меня своё есть. Пошел домой, вернулся с ружьём. Тёмно-русый худощавый мальчишка продул ружьё, наложил пистон, всыпал пороху и ловко протолкнул в дуло шомполом пулю. Другие, пока он заряжал, притихли. Ждали.
— Куды стрелить?
— Чичас мету сделаем на анбаре топором!
— Пойдёмте лучше задворенке Марфе в избу дунем!
— Эх, вы! А как её убьёт?
— Ништо-о! В клеть саданём.
— К задворенке, к ей — пошто батькам на нас жалится!
— Ланно!
Шумная орава шмыгнула за дворы изб к одинокой хибарке бобылки Марфы.
— Не шумите, а то она с колом выскочит.
— Надо, робяты, сопляков лишних прогнать. — Ну их к водяному! Пущай.
— Ты, Клим, как дунешь — утекай, а мы тоже. Маленькая избушка задворенки приютилась на сгорке
и одиноко чернеет старыми пазами, утыканная по стене до самой крыши кольями, по которым весело извивается кудрявый хмель.
— Стрель, Климушко, скорее!..
— Погодь! Отходи с мишени, а то пулей чирнёт.
И тёмно-русый мальчишка, отойдя к дальнему хлеву, положил дуло ружья на неопиленный, далеко выдавшийся угол.
— Меть воно в сверловку-то, на ней полки с яйцами!
— Не учи!
— А попадёшь ли? Место дальне.
В деревне поужинали, бабы готовили постели. Послышался громкий выстрел, мужики всполошились. — Никак опять робята бонбу рвут?
— Есть их в лесях! Агличаны много наоставляли.
— Надо робят укоротить, того гляди деревню щепками возьмёт!
За окнами в одной рубахе, без платка, растрепав седые космы, с колом гонялась за ребятишками Марфа-бобылка.
— Кара-ул! Убивают! Крещёные, уймите своих дьяволят!
Деревня высыпала на улицу.
— Пошто народу спать не даёшь? Эй, старуха!
— Где тут спать! Карраул!
— Што те надо? Глотку дерёшь!
— Што! Как што? Вон Петрушин Климко стрелил мне, клин вышибло, а на клину полка держалась и рюхнула вся, на ей сметана, яйца, да всё в грязь! Крещённые, што я зачну делать с разбойником? Стрельцы окаящие!
— Ты погодь!
— Чего погодь? Твой дьяволёныш! А, а! Твой — вот пущай матка мне ускоп отдаёт, а то я в исполком нажалюсь — узнаешь, как волю давать с уружьями.
Кто-то пошутил:
— Ай да Клим! Угодил в клин.
— Съел блин!
— С уружьями да бонбами робятам ходить не след!
— В сам деле, укоротить надо!
— Отобрать уружье, вот и все!
Пётр Кудрявый сам учил сынишку стрелять. Придумывая, как бы спасти мальчугана от неприятности, он подвинулся ближе к старухе и сказал:
— Слушь-ко, Марфа! Сметана — дело коровье, а яйца — куричье, моя баба тебе всё отдаст, но худо тут иное...
— Чего хорошего в избу палить!
— Ты пойми — худо, вишь, что у деревни земли мало...
Мужики насторожились и перестали говорить о ружье.
— Поди в мою клеть, волосатый бес, погляди! Али я сказку сказываю? Твой разбойник стрелил, а ты о земле... Ну што земля?
— Погодь! Волосат, да мало усат, не отпираюся — Климко стрелил, потому дело такое, — отец — охотник, а сыну кем быть? Не кричи, поглядим, сколь убытку, отдадим столько тебе, но по-ладному, а ежели власти ввяжешь, то мы тебя заставим избу снести, пототму изба твоя не в обмере, а стоит на обчественной земле.
— Ай да Пётр!
— Он правильно!
— Бобылкина земля не в обмере, а курицы и корова ходят, как у всех!
— Тьфу! Провалитесь вы со своей землёй. Старуха примолкла, ушла. Мужики и бабы разошлись по избам.
Голые ветки ольх подчеркнули раскидистыми штрихами снеговую линию ручья. За снежными полями синяя полоса ельника отделила серое небо от белых полей. В деревне тихо — звуки улицы вобрали в себя серые избы с белыми крышами, только будущее деревни шумно, неугомонно копошится в снегу: ребятишки, выбрав крутой сгорок, на лыжах летят вниз с визгом и смехом, белые от снега лезут обратно на кручу. Наверху сгорка, с серьёзными лицами покуривая намятый из берёзового листа табак, Климко-стрелец и мельника сын Гришка на время меняются обувью.
— Бери, Климко, валенки... В валенках ловче на лыже стоять.
— Ланно, а ты в моих бахилах походишь.
— Сходишь — из уружья дашь стрелить?
— Дам! Стреляй...
— Тятька! Я теперича в валенках — бери, брат, в лес.
— Ты где не украл ли?
— Пошто! Гришкины — на время.
— Ну, робята! У вас, значит, свои законы. Пойдём, хлеб снесёшь. Ружья не бери.
— Эвося! Без уружья с тобой я не ходок.
— Не по деревне идти — далеко! Ружьё грузить будет.
— Пущай грузит! Птицу убью какую...
— Хвастай знай — убьёшь, пойдём коли.
К вечеру Климко с отцом пришли на лесную полянку.
— Тут избушка! — сказал отец.
Сделали лопату, отец стал рыть и отрыл в снегу маленькую чёрную дверь. Влезли, сняли мешки с хлебом, накололи дров. Климко затопил каменку; колом проковырял в снегу отдушину против дымового ставня.
Натаяли в котле снегу, стали варить кашу. Под нарами двумя огнями горели глаза сучки Мохнатки; ей хотелось есть, она тихонько скулила.
— Поспеешь ужо, — сказал собаке мальчишка. Отец сидит на нарах, курит трубку. — Ты, тятька, мне дай покурить, я, брат, курю!
Отец выпустил вожжой дым изо рта.
— Курево, сынок, дорогое — на хлеб меняю, а хлеба у нас мало.
— Падёт удача — заработаем хлеба!
— Там когда ещё падёт... Покудова курить тебе не дам... Вот как ловче зверя доходить, расскажу — учись.
— Ну, расскажи.
— Примером, идёшь за куницей, то бери сетку. Ежели собака отвела пень с куницей, перво — отопчи снег и сетку расставь, собаку возьми ближе к пню и тут уж руби пень или колоти, куница скочит да как рыбина в сетке запутается... А как выдра зимой в ручье попадёт, и ежели промоин нету, проколоти прорубь, карауль зерко — выдра походит подо льдом и беспременно пытать выйдет в прорубь, тогда стрели ладом!..
Медведи бывают по улике двояки — один берлогу строит, другой, капостник, ходит всю зиму, а где валежина подходяща — в снег зароется, спит; потом, коли сбудили ево, идёт в ино место и там так же. Ежели берлогу нашёл, стрелять зачнёшь, противу берлоги не стой... Оно и ладно стрелишь, а он всё-таки скочит, с ног собьёт, лежать под ним копоско. Ну, будет! Давай-ко кашу есть да спать.
Поели, собаку покормили, отец вышел из избы, а когда вернулся, Климко уж, лёежа в тепле, дремал, но слышал, как отец сказал:
— Звёзды крупнущие — завтра мороз!
Уснули. Двенадцатилетнему Климке снилось, что он схватил куницу за хвост, а куница обернулась, сорвала с его руки варежку и с ней ушла в нору. Он держал ружьё и караулил, когда она выскочит, а от холодного ружья у него зябли руки... Проснулись рано. Отец сходил в лес, принёс дров, стал таять в котле снег, курить и варить еду. Климке отец сказал:
— Выпросился на промысел, так и вставать надо как охотники, нечего валяться... Ну, да лежи, лежи.
Климко быстро справился.
Собака выскочила раньше хозяев, не дожидаясь еды, ушла в лес отыскивать добычу.
— Старательная, тятька, собака наша!
— Ладная, — согласился отец.
Вышли. Отец приостановился, внимательно поглядел на бледное небо. В морозном тумане над лесом плыло красное, как будто только что выкованное, плоское солнце. Туман серебрился колючими искрами.
— Ты што, тятька?
— Шубёнка, парень, твоя худая, думаю — не остаться ли тебе в избе, я похожу один!
— Стерплю мороз — ништо-о.
— Никак собака лает?
— Лает! Ты пойдёшь, тятька, али я?
— Оба пойдём!
Вершины обледеневших деревьев светились в сумрачном воздухе рыжими огоньками.
— К лосю сегодня не подойдёшь, да и белка далеко лыжу чует — скрипит, — сказал отец.
Отошли с версту. Лай собаки отодвинулся дальше — пошла в ход; куница, может быть? Жаль, сегодня не дойдёшь её!
— Надо, тятька, шибче бежать.
— Я знаю... Да как с тобой побежишь? Уломаешься — тебе не под силу с большими бегать.
Сели на валежину, отец закурил.
— Ты вот что, Клим, побудь здесь, далеко не уходи от нашей росстани, а я побегу, может, кого и спромышляю.
— Ланно.
Отец поправил ремни у лыж и быстро скрылся из вида.
Климко долго стоял под сосной, глядел вслед отцу, потом ему стало скучно и холодно. Хотел петь, но от мороза слипались губы. Сделал бегом на лыжах большой круг, вернулся к росстани... Постоял, о чём-то подумал и пошёл на восток, на солнце. Мальчик долго шёл, в голове стояло:
«Ничего, по лыжне к росстани верну!» От ходьбы вспотел, устал и, сбросив лыжи, влез на валежину, занесённую густо снегом. Рядом с длинной лежала другая валежина — короткая. Климко сел на короткую, свесив ноги, и заметил, что от неё идёт слегка пар. «Снутри, видно, сгнила... Гнильё завсегда тёплое», — мелькнуло в уме.
Мальчуган зорко глядел по вершинам деревьев, заметив перелёт косачей. Вот недалеко на берёзу сел косач, стал клевать мёрзлые почки и уркать: — Урр!.. урк!.. у-у-рр!..
Климко взвёл курок, подвёл дуло и, взяв на мушку чёерное с белым пятно косача, выстрелил. Косач взметнулся вверх и, перевернувшись, упал в снег.
У мальчишки забилось сердце радостью, но он не успел соскочить с валежины, валежина под ним всколыхнулась, приподнялась. Климко перевернулся с неё, как косач с берёзы, — упал назад к лыжам, но ружья из рук не выпустил. Когда высвободился от снега, то увидал: большой бурый медведь, облепленный комьями снега, не спеша уходил от того места, где сидел Климко. «Капостник? Вишь ты — не уйдёшь!» Климко спешно зарядил ружьё, не продув даже капсюля, наложил пистон, торопливо вскочил на лыжи и, обогнув длинную валежину, пустился стороной обгонять медведя. Медведь, разбуженный выстрелом, неохотно оставлял нагретое место и, разгребая широкой полосой снег, иногда оглядывался, приостанавливаясь.
Увидев впереди худощавое, маленькое подобие человека, присел на задние лапы и, как бы надумав что-то, громко рявкнул:
— К-ха! х-а-х!
Климко прицелился в глаз медведю, спустил курок, пистон зашипел и осёкся. Мальчишка не струсил, но заторопился, руки от нетерпения дрожали, когда он вынимал новый пистон. Пистон Климко зажал в зубах и начал прочищать проволокой капсюль ружья.
Медведь как бы понял, что делает охотник, поднявшись быстро на задние лапы, пошёл, отмахивая передними ледяные сучья ельника, переграждавшие дорогу, и рявкая:
— К-хо-х! К-ха-а!
Климко заторопился и уронил пистон; медведь был близко; мальчуган передвинулся на другое место, но медведь не отставал, рявкал и преследовал его.
«Худо, как еще осекётся!» — подумал охотник.
Медведь взмахнул лапой, зацепив Климкину заячью шапку, смахнул её куда-то.
«А, леший! ужо пистон...»
Климко сделал быстрый круг на лыжах, медведь на минуту отстал, а когда был надет пистон, и взведён курок, и Климко спрятался за толстой сосной, медведь уж был тут.
«Надо стрелить, а то лыжа сдаст — беда-а...» — уже с опаской мелькнула мысль. Медведь решил сделать прыжок, он отодвинулся от сосны, а когда высунулась из-за ствола мохнатая голова с разинутой пастью, Климко почти в упор выстрелил зверю в ухо.
— К-ха-х! — отрывисто рявкнул медведь. Размашисто, обеими лапами, шлёпнул по коре сосны, удар одной лапы задел часть дула. Климку ударило прикладом в плечо, сорвало с лыж; сзади медведя, в стороне пролетая, он задел пень, шлёпнулся в него и, отскочив, перекатился через ближайшую валежину, ткнулся без чувств — головой в снег...
— Кли-м-ко-о-о!.. а-а-а!
Рыжие, огневые пятна померкли. Вечерело быстро...
— Кли-м!.. Кли-м-ко-о-о!.. Надо поворачивать к росстани... За этой куницей не угонишься, в ночь уйдёшь... Кли-и-и-м-ко-о! Молчит, штоб его! Искать.
Пётр Кудрявый все больше налегал на лыжи. Собака бежала стороной, любопытно обнюхивая снег и деревья.
— Брось, Мохнатка! Давай-ко сына искать... Ведь вот, поди, от росстани убрёл, а росстань здесь.
Собака кинулась вперёд и вздыбила шерсть.
— Чего ты, падина? Али зверя какого чуешь?
Собака кинулась ещё быстрее и исчезла.
— Стой, Петруша! Кажись, парень тут сидел? Куда это он повернул? Погоди! Никак медвежий след? Вот те Климко. Смелый у меня мальчишка, не отступится, знаю... Спаси бо... как мальчишку медведь сломал! Ружьишко у него лёгкое... Наддай, Петруша, беда, брат!
Старший охотник вскоре увидал собаку и на примятом снегу бурую тушу. Собака теребила медведя так, что шерсть летела клочьями!
— Вот беда! Не под медведем ли?
И вдруг охотник увидал недалеко, в стороне за валежиной, серые валенки. У него задрожали ноги.
— Чёрт! Что ты с парнем?..
Столкнул лыжи, добрёл по снегу и бережно вытащил Климка из снега, покачал его на руках, подул в нос. Климко открыл глаза.
— А где моё уружье, татка?
— Леший с ним, ружьём! Хоть ты живой — ладно.
— Плечо вот спомнет, да бок болит. Пётр засмеялся радостно и набил трубку.
— На-ко, покурь, ты сёдни лучше меня промышляешь.
— И как он меня, тятька, ляпнул моим уружьем, — не знал, куда лететь!
— Ладно, по уружью пришлось... Убит зверь!
— В пень меня отнесло, а от пня уж не помню.
— Ладно и то — угодил в снег, а то бы обмёрз.
— Шапку с меня содрал — надо искать.
— Вот плат, обвяжи голову — шапку завтра сыщем и медведя оснимаем. Хлеба ты, сынок, заработал.
— На, кури! Я ещё косача убил.
— Завтра сыщем, а теперь к избе, вишь паморока идёт, надо поспеть.
— Мои лыжи целы ли? Меня с них сорвало. Отыскали лыжи, справились и пошли...
Вдали на редколесье, среди косматого бурелома, вставал крупный месяц. Всё ярче и ярче золотились обледеневшие сучья елей и сосен и гладкие бока столетних сушин.