По берегу широкой реки, белой от белого неба, бурной от ближнего моря, сияют главами соборы...

В деревянном, приникшем к реке городе пахнет нечистотами и солёной рыбой...

Болотистые берега завалены сплавляемым лесом — брёвна завязли в мокрой низине, и люди в рваных рубахах, словно грешники в холодной преисподней, таскают брёвна, завязнув до плеч в болотине. Лошадёнки дрожат в холоде, но покорно тащат всё те же скользкие брёвна... Матерщина висит... Люди свищут, кривя губы, на лошадей и бьют их, шлёпая гулко, — усталые животины, напрягаясь из последних сил, волокут поклажу; их умные глаза плачут...

В соборах на горе в дыме ладана праздные люди служат молебны, поют молитвы и кадят божеству с коровьими глазами...

На воде, белой от белого неба, плавучие башни с трубами грузят красоту и богатство чужое — лес, чтобы увезти его в далёкие края... Те из железных чудовищ с заржавленными от долгого плаванья боками, которые ещё не гружены, качают на просторных шканцах мускулистых чужаков в матросских куртках, с глазами, выражающими презрение к «нищим варварам»... Чужаки курят трубки, с бортов плюют в бледную воду, кося глазами в мокрую низину, где маются грязные люди...

Вон там те же люди, в тех же кумачных грязных рубахах и армяках, стоят на воде, ловят баграми брёвна для подъёмной машины... Матерщина висит... Брёвна покорно ползут вверх, шелестят безлистые, скользят и падают в гигантские кучи...

Чужаки провожают глазами знакомые суда, до половины мачт заваленные молодыми соснами (баланом), курят и плюют в бледную воду... А там серой вереницей тянутся передохнуть в трактире серые грузчики...

— Эй вы, земляки! Я призываю вас к новой жизни...

Матерщина и злые взгляды — усталая толпа бредёт... На горе во славу богоматери звонят тяжёлые колокола...

Тут же, недалеко в море, белом от белёсого неба, стоит древний монастырь; в монастыре рака с мощами двух старцев, у раки третий — схимник... И видел я, как люди подходили к нему, сгибали с трудом шеи, такие покорные за кусок хлеба у чужеземных машин.

— Что речёшь, сыне? — спрашивал схимник.

— Мало верю, отец.

— В смоле кипеть будешь... — бесстрастно и однообразно говорит старик.

— Нечему кипеть! Души не ведаю, а тело от забот и пьянства износилось.

Схимник кивает на говорящего сухой рукой с белыми крестами и черепами на чёрном рукаве. Он молчит, и не лишает никого ненужного благословения, и, глядя на приходящий в церковь народ, думает, как известный римлянин: «Они в жизни достигли трудно достижимого: они не веруют и ничего не желают».

Такова быль прошлого...