Об одном из заповедных уголков Архангельской области - Прионежье

Бассейн реки Онеги начал привлекать внимание первых русских поселенцев - новгородцев - в XI-XII веках. Преодолев волоком водоразделы, они оказались в обширной неизведанной стране - Заволочье (так исторически называлась область в бассейнах Северной Двины и Онеги, за «волоками»). Продвижение на север шло по большим судоходным рекам, преодолев которые, новгородцы достигли берега Белого моря. Одним из маршрутов колонизации стал путь от восточного берега Онежского озера по реке Водле в притоки реки Онеги, а далее по ним - в саму Онегу, или, по новым водоразделам, в Северную Двину. Именно по этой трассе пролег торговый путь, связавший Новгород с Севером, богатым солью, пушниной и рыбой. Для основания здесь русского поселения имелось несколько причин: выгодное стратегическое положение - в удобной Онежской губе Белого моря, да еще под естественной защитой островов Кийского архипелага, богатые рыбные тони на берегу Онеги - одной из самых знаменитых семужьих рек Севера - обилие пушнины, бескрайние корабельные сосновые рощи. Потеснив финно-угорские племена, известные под собирательным именем «заволоцкая чудь», новгородцы завладели территориями, протянувшимися широкой полосой от Ладожского и Онежского озер до Урала.

+ + +

Место, где сейчас расположен город Онега, было обжито уже в начале XII столетия. К 1137 году относится упоминание о поселении в устье реки Онеги (Устав Святослава Ольговича). На карте «Земля Новгородская XII-XIII веков» оно значится как Погост-на-море. Освоенная в первой половине XV века первопоселенцами Усть-Яны - новгородскими ушкуйниками из приильменских славян, оттеснившими к самому морю племена заволоцкой чуди, - область получила название Усть-Янской (Устьянской) волости1. По другим источникам, она именовалась Усть-Онегой, устьем Онежским или Устьонежским поселением.

В 1419 году, по свидетельству «Летописи Двинской», норвежские викинги разорили погосты Неноксу и Онегу. Около 1613 года Устьянскую волость почти полностью сожгли польско-литовских захватчики. Но уже в 1621-м писцовые книги насчитывают в Усть-Онеге 22 крестьянских дома и одну церковь2.

Больше столетия (1657-1764) Усть-Янская волость со всеми рыбными тонями и сенокосами принадлежала Онежскому Крестному монастырю. В 1764 году ее административно подчинили Каргопольской воеводской канцелярии3. В 1765-м вся нижняя часть прежнего Каргопольского уезда отошла к Архангелогородской губернии и состояла под управлением губернской канцелярии до 1780 года4, когда Екатерина II учредила «при <...> устроении вологодского наместничества город Онег (именно так вначале именовалась Онега. - Н. В.) для доставления жителям его пропитания и для распространения торговли». Императрица «всемилостивейше соизволяла от пристани сего нового города выпускать российские продукты и товары, коих вывоз не запрещен особыми указами, с пошлиною, <...> каковая собирается в городе Архангельске, равным образом ввозить туда все незаповедные товары с такою пошлиною, которая при архангельском порте установлена для оных, чего ради для досмотра и сбора настоящую определить таможню с потребным числом служителей под ведением Казенной палаты Вологодской губернии»5. Онега включила в свои пределы, кроме собственно Устьянского поселения, несколько близлежащих слобод. Учрежденный для нового города герб имел в нижней половине семгу на голубом поле - символ здешнего рыбного изобилия. Посетивший вскоре эти места писатель П. И. Челищев дал Онеге такую характеристику: «Приморский город Архангельской губернии. От Каргополя расположен в 400 верстах на правом берегу по течению реки, в 5 верстах от моря. <...> В городе купеческих, монашеских домов 140, жителей 1173 души» (см. сноску 11).

В 1784 году Онега стала уездным центром Архангельской губернии. Она располагалась на местности «большею частью пологой и неровной, изрытой ручьями и оврагами, чрез которые перекинуто до одиннадцати мостиков». С северной и восточной сторон - «лесистые холмы, за которыми далеко в материк лежат топи и болота, а от этого и городской выгон занимает оба берега Онеги; но строения раскинуты только по одному правому, полосою до того узкою, что поперечные улицы почти незаметны; одна только главная, выстланная деревянною мостовою, простирается на три версты. Под улицами полагается 24 десятин 500 саженей, а под площадями 15 десятин 1680 саженей»6.

Еще в середине XIX века Онега представлялась путешественникам захолустьем. «Плачевно глядела она из-за ярового поля черными жилыми домами. Правда, что белелась на горе каменная церковь, но церковь эта оказалась недостроенною, правда белелось еще каменное здание, но оно казалось неизменным казенным казначейством с неизбежным сильно захватанными дверями, с грубыми, заспанными, полупьяными сторожами-солдатами. Единственная улица города, по которой можно было ездить на лошадях (все другие три или четыре заросли травою и затянулись кочками, представляя вид недавно высушенного болота), была когда-то выстлана досками, но теперь являла ужасный вид гнили, с трудом преодолимый путь к цели, которою на этот раз служила отведенная квартира. Бедна Онега и печально глядит в глаза всякому проезжему. <...> Правда, что есть в ней опрятных домиков два, три, но это дома богатеев и лесной конторы, которая нашла приют в этом городе»7.

В 1913 году «Известия Архангельского общества изучения Русского Севера» писали: «Эта река (Онега. - Н. В.), протекающая по трем губерниям и впадающая в самый южный залив Белого моря, все еще остается забытой рекой. Впрочем, 14 лет назад, летом 1899 года кем-то были отправлены инженеры для обследования Онеги, и они прошли всю длину ее от г. Каргополя до моря, что-то узнавая, что-то записывая и для чего-то ставя по берегам ее «тычки» - колышки с разноцветными лоскутками. Онежане надеялись, что теперь на Онегу обратит внимание правительство, что не зря проходили «светлые пуговицы» с блестящими инструментами. <...> Но никакого следа от этой экспедиции не осталось, кроме колышков с лоскутками, которые еще долго стояли по берегам Онеги»8.

В 1786 году в городе открылось первое училище, состоявшее в распоряжении Приказа общественного призрения. В конце XIX века в Онеге действовали уже два двухклассных городских и два приходских (мужское и женское) училища, церковноприходская школа (1889), городская больница и богадельня9.

Онега не раз страдала от пожаров. В огне гибли дома и храмы. В онежских анналах находим названия когда-то действовавших в городе церквей - Лазаревская, Никольская, Успенская... Сгоревшая в середине XVII века Успенская (дата ее постройки неизвестна), по общему признанию, представляла собой подлинный шедевр северного деревянного зодчества.

В 1783 году императрица Екатерина II пожаловала городу 8 тысяч рублей на строительство каменного двухэтажного храма с колокольней. Средства также поступили и от прихожан. В июле 1800 года архимандритом Крестного монастыря Никоном (будущим Патриархом) был освящен нижний храм Михаила Архангела, 17 мая 1814-го преемником Никона Кириллом - главный Свято-Троицкий, а 2 июля 1837 года - придел нижнего храма в честь святителя Николая чудотворца10.

+ + +

Занимавшая выгодное географическое положение Онега с давних пор являлась не сказать чтобы крупным, но заметным торговым центром. Поначалу торговля носила преимущественно меновый характер. Из Вологодчины сюда доставляли льняное плотно, сукна, кожи, сало, масло, обратно везли соль, семгу, продукты зверобойного промысла. Отправляли онежане и торговые суда за границу, пока построивший Санкт-Петербург Петр I не запретил вывозить все товары, кроме леса, через беломорские порты.

С городом связана деятельность графа П. И. Шувалова - фаворита императрицы Елизаветы Петровны. Получив в 1752 году во владение местные соляные и зверобойные промыслы, в 1755-м он добавил к ним еще и лесные. Однако вскоре (1761) Петр Иванович продал все свои онежские владения обрусевшему англичанину Вильяму (Василию Васильевичу) Гому, который со временем превратился в фактического хозяина на реке Онеге, имея право беспошлинно вывозить за море до 600 тысяч деревьев в год. К 1764 году Гом владел тремя лесопилками, двумя корабельными верфями, канатной фабрикой, прядильным двором. Из-за мелководья большие корабли с моря не могли подходить к лесопилкам, поэтому Гом на Кий-острове оборудовал причал, куда распиленный лес доставлялся баржами для перегрузки его на морские суда. Таким образом, Онега вошла в число крупнейших лесных портов севера России; ее по праву можно считать одной из колыбелей отечественной лесопильной промышленности и лесного экспорта.

Однако кипучая деятельность В. В. Гома вскоре иссякла. Он варварски истреблял северные леса, использовал многовековые корабельные сосны на постройку плотов и барж, сжигал их в топках смолокурен, а то и просто бросал гнить штабелями по берегам сплавных рек. Вместе с тем англичанин оказался любителем коммерческих авантюр, в которые вкладывал и свои, и казенные деньги. К 1769 году его долги составили полтора миллиона рублей. Казна поручила управление Онежским лесным торгом архангельскому чиновнику Гауману, а в 1774 году часть предприятий Гома и вовсе была закрыта. Онежский же торг перешел под особое попечение Вологодской, а затем Архангельской казенных палат. 18 марта 1783 года императрица Екатерина II своим указом повелела «дело Гома» «почитать оконченным». Вот как описывает тот же П. И. Челищев последствия этого «дела»: «Я там видел заготовленный англичанином Гомом для строения кораблей лес, которого лежит вдоль на версту, да поперек сажен на сто, и гниет он, не покрытый и не складен, понапрасну. А <...> если из любопытства рассмотреть в лесу, то на каждой версте такового для строения кораблей гниющего лесу можно найти полмиллиона дерев. Содрогнуться должно, увидев, сколько сей зловредный бродяга в пятнадцать лет начудодеял. <...> В оном г. Онеге канатная фабрика и прядильный двор в большом заведении, но тому, как оное строение канатная фабрика и прядильный двор за упадком того англичанина уничтожились, <...> и оные фабрики, заготовленный им для корабельного строения лес и выше показанные пильные мельницы, за занятые тем англичанином Гомом из казны деньги, все осталось в казенном ведомстве и распоряжении и теперь уже корабельного строения нет, и канатная фабрика с прядильным двором стоят пусты, и величайшие заведения строений брошены на сгниение»11.

Казалось бы, столь неудачный опыт привлечения иностранцев к «освоению русских богатств» должен был чему-то научить тогдашних государственных мужей. Не научил... Казна, принявшая под свое крыло бывшее хозяйство Гома, повела дело опять же в стиле «империи Гома». Да и что в том удивительного, если руководить этой доходнейшей отраслью продолжали иностранцы, служившие еще при В. В. Гоме - в частности, швед Ниман. «Нигде и никогда не было выдумано вреднее для истребления леса заведения, как в Онежской лесной конторе, и способнее к тому не бывало человека, как сей нерадивый Ниман, природою швед, по званию купец, по должности директор, а по промыслу - разоритель», - сетовал П. И. Челищев12.

Засилье иностранцев на онежских лесных промыслах продолжалось вплоть до революции 1917 года. Нанесенный ими ущерб не восстановлен и по сей день. Занятые когда-то ценными сосновыми породами площади ныне заросли мелколиственным лесом, годным разве что на топку деревенских печей...

+ + +

Окончательно границы Онежского уезда определились лишь в XIX веке. «Онежский уезд Архангельской губернии, лежащий по восточному и южному берегам Онежской губы Белого моря, простирается от нее по прямой линии на юго-восток длинною и суживающейся полосой, гранича с уездами: на севере с Архангельским, на востоке - с Холмогорским и Шенкурским, а на западе - с Повенецким и Кемским. <...> Из 23079 квадратных верст по 1850 год выделено под корабельные рощи и нанесено на план 78 053 десятины 1 551 сажень. Сколько за тем находится под прочими лесами, болотами, реками, озерами, того с достоверностью определить нельзя, потому что генерального межевания уезду не было. Пахотной же земли полагается примерно 7 036 десятин 805 сажен, сенокосной - 13 455 десятин 1 812 сажен и под усадьбами 321 десятина 782 сажени; следовательно всего удобной 20 813 десятин 999 сажен»13.

«Лишь немногие из жителей располагают достаточным количеством собранного хлеба, а большинство, особенно в северной части уезда, вынуждены питаться покупным хлебом, привозимым в изобилии из Каргопольского уезда. Сенокосными лугами Онежский уезд не изобилует, вследствие чего жители держат очень ограниченное число домашнего скота, необходимого для удобрения малоплодородной земли. Недостаток земледелия и скотоводства жители восполняют разного рода заработками и промыслами, например, ловлею трески - на Мурманском берегу, сельдей и наваг - в Белом море, бурлачеством - в Санкт-Петербурге, в Олонецкой и Новгородской губерниях для выгонки и сплава леса по рекам к лесопильным заводам, постройкою морских судов, охотою, солеварением и т. п. Вообще-то материальное положение жителей Онежского уезда можно назвать посредственным, а в южной части даже богатым; только в северной части почти поголовная бедность. <...> Жители все коренные русские, потомки древних новгородцев, и в громадном большинстве православные. Вообще Онежский уезд едва ли не единственный в Архангельской губернии, в котором почти нет раскольников. <...> Все селения уезда разделены на 38 приходов, в которых к 1 января 1895 г. состояло 77 храмов (не считая Крестного и Кожеозерского монастырей), 11 каменных и 66 деревянных, 63 приходских и 14 приписных»14. В 1913 году в южной сельскохозяйственной части уезда снимали в год по 12400 пудов ржи, 58400 - ячменя, почти 3000 пуда овса и около 29000 - картофеля. Поголовье крупного рогатого скота оценивалось в 13400 голов»15.

+ + +

Основные земли Онежского уезда - таежные лесные территории - лежали по обоим берегам Онеги. Среди десятков крупных селений и сотен небольших деревень и хуторов-выселок Поонежья особое место занимает Турчасово, расположенное в нижней судоходной части Онеги.

Селение это было одним из первых русских обжитых мест в Прионежье. Еще в первой половине XVI века предприимчивые турчасовцы «вместе с онежанами, порожанами, устьмошанами и мехренжанами ездили к морю соли купити», а затем отвозили ее в Каргополь16. Турчасово развивалось по обычной для северных регионов схеме как гнездо поселений, тяготевших к центральному - с приходской церковью. От сложившегося здесь посада произошло второе название села - Посадское.

Турчасово стало одним из крупных центров солеторговли на пути из Поморья в Каргополь. Его население составляли в основном ремесленники и купцы, которые большей частью и крестьянствовали, то есть владели землей. На посаде, кроме дворов, располагались «мирской двор», где собирались сходы, становая, таможенная и кабацкие избы, лавки, амбары.

Наибольший расцвет Турчасова пришелся на вторую половину XVI века и на следующее столетие. В описываемый период Каргопольский уезд делится на два обширных стана - Каргопольский (31 волость) и Турчасовский (48 волостей). В обширную территорию Турчасовского стана (или Нижней полуземли, то есть области Нижней Онеги) входили поселения по Онеге от Бирючевских порогов до Усть-Онеги и Онежское Поморье, да еще и часть Подвинья с Мехренгским станом, и Усть-Мошенский стан, расположенный выше по Онеге.

До конца XVI века Турчасово оставалось с незащищенным посадом. Поводом для позднейшего укрепления села послужила начавшаяся шведская агрессия на северно-русские земли. В 1590 году «свеи» вторглись в турчасовские пределы, разоряя и сжигая мирные селения. Тогда-то и появились остроги на Русском Севере: в Каргополе, Кеми, Сумском Посаде, Коле, Усть-Моше - и в Турчасове. Руководил строительством на крутом правом берегу Онеги острога для «осадного сидения» «служилый человек» Юрий Яковлевич Челядин. Однако «Челядинов острог» простоял недолго. На Север волна за волной накатывались отброшенные от Москвы польско-литовские войска с примкнувшими к ним разбойными шайками русских изменников и «черкас». В 1613 году через Турчасово прошел отряд неких Сидорки и Барышпольца. «А выжжена земля вокруг погоста и острога - людей же посекли и пожгли, а кого не пожгли, то и ему идти некуда»17. Еще две волны польско-литовского нашествия в 1617 и 1619 годах прокатились по этой разоренной местности. В 1631 году в Турчасове возобновили «острожок», а к 1680-м его полностью восстановили, но в более позднее время разобрали за ненадобностью и ветхостью. Городище осталось незастроенным; в память о бедах Смутного времени там была поставлена шатровая часовня Сошествия Святого Духа.

В уже цитировавшемся «Кратком историческом описании приходов и церквей Архангельской епархии» отмечена глубокая древность приходов Онежского уезда - Прилуцкого, Турчасовского, Порожского, Подпорожского, Мондинского, Пияльского, Чекуевского и других (так, Прилуцкий образован не позднее XIII века). Впоследствии новгородское духовенство было испытано на прочность церковным расколом, охватившим во второй половине XVII столетия все северное Поморье. Прионежье, сохранив приверженность православию, явилось исключением среди других районов Русского Севера, где раскол пустил глубокие корни.

Самое первое упоминание о церкви в Турчасовском приходе - во имя Святителя Николая чудотворца - находим в грамоте 1436 года18. В ранний период существования Турчасовского прихода (XV-XVI века) церковный притч состоял исключительно из монахов, живших отдельно в пределах церковной ограды.

В середине XVII века приход был приписан к Соловецкому монастырю. Приписные приходские церкви зависели «от попечения настоятелей Соловецких», обеспечивающих «содержание оных, перестройки, починки, снабжения утварею» и так далее. Это во многом проясняет природу строившихся в Турчасове ансамблей-»тройников» из двух церквей и колокольни.

Первой по времени на месте Никольской сооружается Спасо-Преображенская церковь с приделом святителя Николая чудотворца, освященная в 1647 году. Строительство Благовещенской церкви с приделами Зосимы и Савватия Соловецких и Архистригата Михаила было завершено в 1683-1684 годах. Одновременно освятили и второй придел Спасо-Преображенской церкви - Усекновения главы Иоанна Предтечи.

Подобно турчасовской Спасо-Преображенской церкви, в Поонежье стали возводить большие, торжественных форм, летние храмы с обширным внутренним пространством: Преображенский в селе Чекуево, Владимирский в селе Подпорожье и другие.

Турчасово неоднократно горело; после пожаров храмы отстраивались вновь. Последний турчасовский «тройник» был сооружен после опустошительного пожара 1776 года. Работы растянулись почти на 30 лет. Трехпрестольную Преображенскую церковь освятил 3 июля 1786 года протоирей Иоанн Григорьев. Строительство заложенного в 1781 году холодного Благовещенского храма завершилось в 1795 году; освящал храм в том же году священник Алексий Заринский. Обе церкви и возведенную в 1793 году пятиярусную колокольню обнесли деревянной оградой. На колокольню водрузили семь колоколов, самый большой из которых весил 87 пудов (почти полторы тонны). По отзыву известного русского архитектора академика В. В. Суслова, в конце XVIII века «на закате плотницкого искусства» Благовещенский храм представлял выдающийся образец древнерусской церковной архитектуры.

Отдаленные деревни имели свои часовни. Периферию обширного Турчасовского прихода некогда составляли шесть часовен: Сошествия Святого Духа в деревне Целягино (1775), великомученика Георгия Победоносца в деревне Нермужи (1779), Богоявленская в деревне Черемхины Горки (Черемухогорской), Зосимы и Савватия Соловецких в деревне Пертемской (1863), иконы Казанской Божией Матери в деревне Евдокимовской, Животворящего Креста в деревне Посадной (поставленная «в давних летах»)19. Из этих до настоящего времени сохранилась лишь одна - Георгиевская в Нермужах.

Чтобы дать представление обо всем богатстве старинного храмового зодчества Прионежья, потребовалась бы целая книга. Рамки журнальной статьи лишают нас такой возможности, поэтому ограничимся прилагаемыми к тексту фотографиями некоторых наиболее заметных здешних церквей. В заключение же кратко затронем еще одну тему - онежских иконописных артелей.

+ + +

Кроме традиционных для Русского Севера рыболовства, охоты, сплава леса и заготовки смолы, жители Онежского уезда занимались также иконописанием. В XVII-XVIII веках «крестьянская иконопись» была одним из важнейших ремесел на Русском Севере20.

Из челобитной от 1660 года иконописца одной из вотчин Крестного монастыря Михаила Алексеева мы узнаем об основании им, возможно, первой на Онеге иконописной артели, в которую, кроме него, вошли «Иван Никонов, Ортюшка Добрынин и Артемий Афанастев». Наиболее крупный заказ артель выполнила в 1659-1661 годах - по заданию тогда уже Патриарха Никона писала иконы для Крестного монастыря. Эти иконы впоследствии постигла трагическая участь: в 1930-1950-х годах на Кий-острове ими устилали улицы.

После завершения работ в Крестном монастыре артель была «отпущена» в Воскресенский Новоиерусалимский монастырь под Москвой, где проработала до 1665 года. Возвратившись в Онегу, она в 1670 году пополнилась сыном М. Алексеева Василием, примеру которого в 1680-х годах последовали три подросших его брата - «Савва, Андрюшка и Козьма».

Слава «алексеевской» артели разлетелась по губернии; онежские мастера оказались нарасхват. Так, в 1672-1673 годах они трудились в Холмогорах и Архангельске, а в 1680-х - писали иконы для Успенской церкви Пертоминского монастыря. Работали «алексеевцы» также в крупнейших приходах вотчин Крестного монастыря - Усть-Кожском, Чекуевском, Мондинском, Прилуцком, в приписном Успенском Сырьинском монастыре.

Дело М. Алексеева успешно продолжили потомки. В документах XVIII века отмечены иконы, выполненные Козьмой и Саввой - «сыновьями Михайловыми-Иконниковыми» (такая фамилия после смерти Михаила осталась за семьей).

XVIII - начало XIX века - время деятельности иконописной артели Ивана Богданова-Карбатского (1716-1801). После пожара в Каргополе (1765) ей поручили написать образа для иконостасов Христорождественского, Воскресенского и Благовещенского храмов города. Пятиярусный иконостас каргопольского собора Рождества Христова стал самой значительной и известной их работой (1770-е годы).

В конце XVIII - начале XIX века строительство храмов на Русском Севере резко сократилось. Стало, соответственно, меньше заказов и у иконописцев. Но и в этих условиях традиции артели Богданова-Карбатского сохраняли его ученики и последователи. К ним, например, относятся отец, сын и внук Максимовы. Родоначальник фамильной артели Григорий Федорович Максимов (1776-1833) - крестьянин деревни Лямпиевской Мондинского прихода Онежского уезда - ходил у Богданова-Карбатского в учениках еще мальчишкой. До сих пор сохранились выполненные им росписи стен и потолка Преображенской церкви Турчасовского прихода. После смерти Г. Ф. Максимова его дело продолжил сын Павел, а затем и внук Алексей (умер в 1887 году).

Зародившееся на Онеге иконописание стало толчком к формированию на Русском Севере и других центров иконописи - в Поважье, Подвинье, на реке Мезени.