Комары танцуют

-Положи на стол четыре палочки. Прибавь к ним ещё одну. Сколько получилось? – спрашивает мама.

Женька про себя пересчитывает сначала: «Один, два, три, четыре…» Отвечает:

-Пять.

-А теперь убери палочки. Считай в уме. Было пять конфет. Одну съели. Сколько осталось?

Женька пытается, но никак не может представить себе именно пять конфет. Можно представить целую вазу. Вот она взяла одну конфету, ещё одну. Вот все конфеты оказались в её руках, большие, в блестящих обёртках, шоколадные с мармеладной начинкой…

-Думай, думай быстрее!

А пять – сколько же это? Всё, сейчас опять мама рассердится, а Женька расстроится и заплачет. Но представить себе больше двух конфет, или палочек, или птичек на ветке у неё никогда не получается. Сосед Ваня ещё в садик ходит, а такие слова вчера говорил непонятные: девяносто, сто. И Женькина мама хвалила его и гладила по кудрявой голове. Обидно…

Нынче осенью Женя пойдёт в первый класс. По возрасту должна уже перейти во второй, но решили не торопиться: не даётся ей сложение и вычитание, даже самое простое. Всё в её жизни было бы прекрасно, если бы не эти задачки – прибавь, отними. При слове «отними» ей всегда представлялся Мишка из детского дома, который отнимал у Жени игрушки. Он сильнее, и можно было только расплакаться, а пытаться вернуть куклу или зайца бесполезно. Теперь Женька рисовала в своём воображении, как её новый старший брат Виталя хватал обидчика за руку, забирал назад игрушку и выталкивал Мишку в двери… Только она размечтается, как слышит:

-Считай быстрее!

Мама строгая. Ваня говорил, что каждого ребёнка родила своя мама. Кто родил Женю, она не знала. Наверное, бабушка. Ведь мама появилась недавно. А до этого недолго, всего одно лето, были воспитательницы в детском доме. Ещё раньше – бабушка, лицо которой уже расплывалось в памяти. Была, кажется, и какая-то тётенька, всё время пьяная, но так давно, что Женя сомневалась – была ли. Во всяком случае, чудесное слово «мама» с этой тёткой никак не вязалось.

Из того прошлого Женя хорошо помнила только улицу. Кто-то одевал её, выводил на крыльцо. Свобода! Можно дойти до конца улицы и бежать по дороге к большому озеру. Вдоль озера, берегом, можно идти и идти к далёкому лесу. Только лучше остаться с ребятами у воды. Веселее. Глядишь, кто-нибудь из детворы печенюшку даст, а ещё лучше – конфету. Есть-то хочется, а домой ещё не скоро позовут, только когда стемнеет.

Женя знала тогда лишь своё имя. О существовании фамилии даже не подозревала. Вместо ответа на вопрос: «Сколько тебе лет?» показывала нужное количество пальцев – три, четыре, пять – как учили старшие девочки на улице. А что такое «лет», она не понимала.

В её представлении о мире преобладал белый цвет. Белым казалось всё, что дальше леса, озера и посёлка, где жила Женька. Белыми были все непонятные слова, которые она слышала от людей. Что они означают, ей никто не объяснял, а она и не спрашивала. Белым туманом было её прошлое и будущее. Она не подозревала, что существуют вчера и завтра. Было только сейчас. Следующий день она определяла словами «когда проснёмся», а предыдущий – «когда ещё не спали».

Белый цвет она отличала в предметах окружающей жизни, а остальные краски казались пёстрой мозаикой, делающей вечную обыденность немного веселее.

Жене не приходило в голову задаваться типичными детскими вопросами: «Почему?», «Зачем?» Она знала, что если сесть на крыльцо магазина, кто-нибудь из проходящих мимо, наконец, даст конфету или пряник. Большего знать ей было незачем. А в ожидании можно смотреть вверх, на облака, и представлять, что они, наверное, сладкие.

Женя говорила редко и односложно, однако знала удивительное слово «ромштайн». С этим сказочным словом было связано единственное настоящее веселье в её жизни. Иногда, когда на улице становилось темно, большие девочки вели её в дом под названием «клуб». Там, в длинном зале, сверкали огни и гремела музыка, а вся поселковая молодёжь забавно дёргалась – танцевала. Женю ставили на стул, и она тоже дрыгала ногами и дёргалась, как все. Девчонок и парней это почему-то веселило, они кричали «ромштайн». И не было в её прежней жизни минут счастливее. Она забывала, что почему-то только у неё одной из всей детворы нет мамы, что так неприятно всё время хотеть есть и что ей, конечно, никогда не купят таких заманчиво ярких новых летних тапочек с цветочками, как у подружки Тани.

Дома бабушка наспех кормила Женю картошкой или кашей и загоняла спать. Повезёт, если заснёшь, пока не явится дедушка: грязный, ноги подгибаются. Дедушка съедет по стене возле дверей на пол и начнёт зло кричать непонятные слова. В ответ закричит и бабушка. И огреет дедушку по голове тем, что под руку подвернётся. Наконец, дедушка залезет на лавку и уснёт прямо в одежде. Вскоре угомонится и бабушка. А Женя, засыпая, вновь будет мечтать об одном и том же: чтобы, когда проснётся, её не выставили за дверь, а вдруг оставили дома, и вечно хмурая бабушка будет улыбаться и печь в непривычно чистой кухне ароматные пироги, как мама подружки Тани… Ни о чём другом Женя никогда не думала.

Однажды всё изменилось. У Жени появились мама, папа и даже старший брат. В один из летних дней они пришли в детский дом, куда отвезла Женьку бабушка, и забрали её к себе. В новом доме были не только чистая кухня и пироги. Не только красивые туфли, настоящие куклы и целый ящик комода, наполненный только её одеждой. Здесь перед сном новая мама рассказывала ей интересные истории, которые назывались сказки. Про Колобок, про Курочку Рябу, про Теремок. В свои пять лет Женя впервые узнала об их существовании. Сказки она запоминала легко, будто видела их в своём воображении. А вот слово, которое оказалось её фамилией, заучивалось долго и трудно. Запомнить название улицы и тем более номер дома было совершенно невозможно.

Вообще целый рой непонятных слов вдруг окружил Женю и назойливо требовал узнавания. Мир, ставший гораздо шире прежнего горизонта, теперь выглядел и интереснее, и вместе с тем опаснее. Женя часто чувствовала себя беспомощной в нахлынувшей на неё новой жизни. Правда, мама была рядом и всё объясняла. Но Женя пока понимала мало. А огорчать маму так не хотелось!

Тогда Женя стала стараться больше говорить. Почему-то её речи папа, смеясь, однажды окрестил чукотско-эскимосскими песнями. Женя говорила и говорила о том, что видела: «Вот пришла мама. Вот мама раздела пальто. Мама будет пить чай. Кошка села на стул. Папа несёт дрова» и так далее. Ответ на вопрос, а зачем папа несёт дрова, приходил в голову не сразу. Раньше ей вообще никто не задавал вопросов. Её мыслительные процессы напоминали сильно заржавевший механизм, который с большим трудом и очень медленно разрабатывался. Женя очень старалась запомнить и понять хотя бы что-то, лишь бы новая мама похвалила, полюбила и не отдала назад в детский дом, а ещё хуже – к бабушке.

Постепенно мир в её голове стал приобретать более конкретные цвета-очертания, при этом знакомое виделось совершенно новым. Солнце оказалось жёлтым и круглым. Трава и листья – зелёными. Причём только летом. Ле-то. Это когда тепло. Следующим летом, сказал Виталя, поедем в Санкт-Петербург. Где-то есть такое диковинное место, Жене показывали его на фотографиях в большой книге. Но представить себе это она была не в состоянии. Уж очень непонятно, даже голова начинала болеть. Она с трудом соображала, как это из-за озера и леса, вблизи которых Женька провела свои первые пять лет, возник вдруг городок, в котором она живёт теперь. А как уместится на доступном её сознанию пространстве этот Санкт-Петербург – и вовсе непостижимая загадка.

Прошёл год. Женька увидела за этот год и большие города, и маленькие деревни. Узнала много новых сказок и историй, научилась их рассказывать. Поняла, как прибавлять и вычитать хотя бы по цифрам на линейке. Стала более открытой её улыбка, увереннее взгляд. Всё глубже в туман памяти уходило прошлое в унылом посёлке. Всё реже становился туман её сознания, сквозь дымку отчётливее вырисовывались силуэты и краски новых понятий, новой жизни. Появилось устойчивое чувство радости от постоянных открытий.

Однажды летним вечером во дворе дома Виталя включил магнитофон, соседская детвора сбежалась на эту незамысловатую «дискотеку». Под сенью берёз в вечерней прохладе роилась мошкара, быстро и удивительно ровно перемещаясь вверх-вниз.

-Смотрите, комары как будто танцуют вместе с нами! – услышала мама в окно Женькин голос. – Комары танцуют…

Мама отложила книгу, которую читала. Улыбнулась. Женька заметила и выразила словами то, до чего не каждый бы додумался. Комары – танцуют. Это не просто прогресс её мышления. Внутри детской души начала оттаивать льдинка, сковывавшая в том числе и интерес к жизни. Он наконец-то проявился, этот интерес, без которого человек не может быть полноценным.

Женька продолжала замечать. Как-то на улице, увидев наклонившийся назад фонарный столб, сказала:

-Смотри, мама, столб как будто удивился.

Летом, глядя на речку:

-Мама, вода будто переливается серебром, правда?

Это Женька-то! А как танцевать за это время научилась! На открытом занятии хореографического кружка мама подумала: «Лучше всех танцует! Не потому, что моя, а потому что правда – лучше всех. Какая пластика! Какой прыжок! Словно маленькая балерина. Молодец!» Да, Женька стала длинноногая, стройная, постепенно исчез её неестественный рахитный живот. И не узнать в ней ту неумытую полуголодную глупышку, что бегала пустые дни напролёт у озера.

Только научившись писать, Женька, по примеру брата Витали, завела дневничок, на первой страничке крупными ровными буковками старательно вывела: «Мы с мамай, папай и Виталей севодня хадили влес жгли кастёр». Женька чувствует, что теперь она не сама по себе, она часть этого «мы», в котором и мама, и папа, и брат. Значит, можно всё преодолеть и нечего бояться. И Бог с ней, с неподдающейся математикой…