В белые ночи сходит на Каргополь тишина.

Замолкают, замыкаются дома. Прячется ветер. Легкий, словно перестук сердца, слышится на другом конце города быстрый шаг запоздалого пешехода. И неслышно, словно привидения, плывут мимо города по реке темные бревна. Днем их собирают в затон перед плавучим мостом, они накапливаются, прижимаются друг к другу. Поздно ночью, когда приходит последний автобус из Няндомы, разводят мосты. И медленно, словно не веря свободе, лес начинает свой долгий путь вниз по Онеге, к морю.

Ночные города, пусть даже знакомые тебе, но окутанные сном и тишиной, всегда кажутся цельнее, загадочнее и строже. Похоже, они сбрасывают в эти часы случайный, роднящий их с другими дневной облик, смывают шум и суету, стряхивают пыль, стирают грязь и безвкусицу быта, чтобы в краткие часы покоя, собрав воедино разбежавшиеся улицы, разноликие дома, церкви, сараи, сады и палисадники, предстать перед случайным свидетелем тем, что они и есть на самом деле.

Город ночью обретает свою индивидуальность. Это ощущение я проверял неоднократно, и всегда открытия, которые сопровождали меня во время ночных блужданий — по еще разрушенному послевоенному Новгороду, по молчаливому, затаившемуся за сырцовыми стенами чувалов Самарканду или Ташкенту, по родной, казалось бы, до мелочей знакомой Москве или строгому в своей рыцарской собранности Таллину,— всегда оборачивались волнующим открытием, как волнует проникновение во вдруг открывшийся тебе смысл знакомых стихов или музыки.

Ночные города отличаются от дневного их облика, как этюд от законченной и потому потерявшей собственную жизнь картины, или как та же картина от прекрасной, но все же случайной фотографии того же места. И дело здесь не только в зоркости глаза, в мастерстве, в твердости руки. Отбирая, как бы дирижируя оркестром вещей и событий, художник вносит в пейзаж тот мотив, что звучит в его душе, эхо скрытой, но всегда ощутимой гармонии...

Меня поразило безмолвие ночного Каргополя. И тогда, и потом, уже свыкшись с ним, я всегда старался поймать этот миг перелома, миг, когда вещи как бы начинают свою собственную жизнь. Оживают поленницы дров — или это кошки делают их живыми? Вздыхают деревья и расправляют листья, свернувшиеся от дневной пыли. И разливается розовато-желтое сияние от соборов, освещая этот деревянный, двухэтажный, не такой уж приглядный днем город.

Колдовство белых северных ночей можно почувствовать только в глухих, почти по отделенных от природы местах. Второй раз я ощутил это на берегу Белого моря, уже за Полярным кругом, когда наша шхуна бросила якорь в Западной Порье. В заливе вода была как металл, молчали красно-коричневые скалы с желтой каймой водорослей на отливе, из-за острова пробивалось журчание далекого ручейка, а по пустому бревенчатому пирсу фактории ходили белые собаки.

Именно этот ручеек и напомнил мне тогда о Каргополе.

Выйдя на берег Онеги, следя за плывущими бревнами, я слышал тонкий, чистый и мелодичный звон, как будто вдалеке, за рекою и лесом, кто-то перезванивался, разговаривая стеклянными колокольчиками. После дороги, после суеты сборов и встреч это спокойствие и дальний перезвон будили что-то такое сокровенное, такое давнее и забытое, что хотелось слушать, не доискиваясь причин. Чудится? И хорошо. Пускай чудится. И тут я вдруг обнаружил, что звенит не за лесом, не вдали, а под ногами. Пологий каргопольский берег был усыпан известковой щебенкой: известняк выходил на поверхность. А между камней отовсюду сочились и звенели родники.

За шумом дня, за говором, урчанием машин и лебедок не было слышно их голосов. Но теперь, когда настала тишина, берег внятно и звонко переговаривался с лодками, с ржавыми остовами старых катеров, которые обрастали травой и ярко-зеленым мхом...

15

Реки я люблю неискоренимой детской любовью. Может быть, произошло это потому, что родился я на берегу одной из самых больших и самых русских рек, или потому, что с детством связаны бескрайние заливные луга, желтые ирисы в излучинах стариц и белые, словно брошенные на воду платки, отмели другой реки, но живая, стремящаяся вода влечет меня к себе своим постоянным непостоянством. А может быть, происходит это потому, что испокон веку голубые дороги открывали человеку путь к неведомому, путь за горизонт.

Онега вывела русских землепроходцев к Белому морю. Ленивая, спокойная в Каргополе, почти неподвижная в низких болотистых берегах, вскоре она становится нервной, своенравной, грызет розовый известняк, разбрасывает по берегам клочья желтой пены и громоздит на бесчисленных перекатах завалы из мокрых ободранных бревен.

А вдоль реки, то отступая от берега, то повисая над кручей, тянется старый архангельский тракт, по которому несется, подскакивая и дребезжа, разбитый газик, который ведет наш новый знакомый Альберт Агапитов, секретарь Каргопольского райкома комсомола.

Познакомился я с ним в Каргополе довольно курьезным образом на следующий же день по приезде.

Днем маленькие провинциальные городки похожи один на другой. Одинаковые дома, одинаковые улицы, одинаковая неторопливость пешеходов, одинаковые магазинчики с одинаковыми товарами. Даже вывески одинаковые. И одинаковый набор названий улиц. А вот утро в каждом городке свое.

Я проснулся от тишины, далекой переклички петухов, звона вёдер под окнами и сначала никак не мог понять, где я и что со мной происходит. Деревенская жизнь, разворачивающаяся за стеной, была столь реальна и отчетлива, что первым побуждением было принять ее за продолжение сна. Но вот проехал грузовик, в окне на фоне клубящихся облаков проступили купола церквей, качнула своими плакучими ветвями береза — и все встало на свои места.

Я вспомнил, что я в Каргополе.

Подхватив полотенце и мыло, я направился к реке.

Вода была чистая, холодная, коричневая от настоя болот, питавших Онегу и озеро Лаче, из которого река брала свое начало, а может быть, от коры затопленных бревен, толстым слоем устилавших дно реки перед городом.

Здесь, на берегу широкого плеса, шла своя спокойная и неторопливая жизнь. Плескались в воде ребятишки, в лодках, на сваях у мостков дремали рыбаки, вытаскивая изредка то окунька, то плотвицу, блеснувших на солнце серебряной чешуей. Возле собора, почти на самом берегу, под навесом разместился маленький базарчик, где торговали луком, морковью, различной зеленью, только что пойманной рыбой, творогом и молоком — всем понемногу.

Ополоснувшись, я собирался уже уходить, когда к воде подкатил запыленный газик. Дверь распахнулась, и из машины выскочил невысокий белобрысый паренек — остроносый, в очках, помятых брюках и белой рубашке с закатанными до локтей рукавами. Он нерешительно посмотрел на воду и подошел ко мне.

— Ну как, нагрелась? Можно купаться? — спросил он, быстро оглядев меня и, по-видимому, сразу поняв, что я приезжий.

Я пожал плечами.

— По-моему, хороша. Во всяком случае, окунуться можно.

— И то ладно! А то на дорогах пыли...

Присев, он стал расшнуровывать ботинки, искоса поглядывая на меня.

— А вы к нам, наверное, отдыхать приехали, да? Что-то я вас здесь не встречал раньше.

— Свежий человек всегда виден? — ответил я вопросом на вопрос.

— А как же! Городок у нас маленький, в лицо всех знаем, так что каждый приезжий на учете. Правда, еще тунеядцев теперь к нам присылают, чтобы мы их перевоспитывали, да что-то толку не видно. Скорее наоборот! И тоже это на моей заботе... Вот и приходится всех знать.

Посмотрев на него внимательно, я покачал головой, сказав, что, на мой взгляд, на милиционера он не похож, хотя...

— Да нет, какой я милиционер! — рассмеялся тот. — Комсомольский работник. Агапитов моя фамилия, секретарь райкома. Вот, будем знакомы. Может, помощь какая нужна? Или вы действительно отдыхать к нам приехали? В гости?

Я назвал себя. И только начал рассказывать о цели приезда, как Агапитов прервал меня:

— Ну, точно! Вас я и ищу! Звонили мне уже о вашем приезде, я в гостинице справлялся, сказали, есть такой, только на месте нет. Что же вы сразу не зашли? Правда, вчера я до поздней ночи по району мотался, да и сегодня с утра на колесах, в Кречетово поеду, а с завтрашнего дня, если хотите, могу вас куда нужно подбросить. Собственно, у вас тут какое задание?

Когда я изложил суть дела, сказав, что ожидаю еще четырех человек, секретарь райкома комсомола покрутил головой, но потом, будто что вспомнив, решительно сказал:

— Сделаем. Мне все равно надо ехать в «Приозерный» — это совхоз у нас такой, новый. И Щелье ваше как раз в него входит, так что все по дороге будет. А может, и совхоз для вас окажется интересен: все-таки новое это у нас начинание, специализированный совхоз этот, и директор человек интересный, с высшим образованием как-никак! Ну и заодно район наш увидите, хотя бы один край. Путь туда не близкий, так что я и сам в этом Щелье не бывал еще...

За разговорами уходить с берега не хотелось, и вот тут-то, выяснив, что Агапитов коренной каргопол, хотя и родился в деревне под городом, я вспомнил, почему его фамилия вызывала в моей памяти какое-то беспокойство, нечто вроде зуда, когда надо что-то вспомнить, но что? — хоть убей, не припоминается!

А все оказалось довольно просто. Виной тому были четыре тома «Дела розыскного и статейного списка... о вершенье вора и изменника Федьки Шакловитова и единомышленников его... с товарищи», которые удалось мне незадолго до поездки купить в букинистическом магазине и которыми я каждый день зачитывался допоздна. Там я и прочел, что «пятого октября 1689 года великие государи цари и великие князи Иоанн Алексеевич, Петр Алексеевич, всея Великия и Малыя и Белыя России самодержцы, слушав розыскного дела статейный список воров и изменников и бунтовщиков, Федьки Шакловитого товарищев и единомышленников, в своем государственном объезде, в Троицком Сергиеве монастыре, указали и бояре приговорили» в числе прочих сослать в Каргополь на вечное жительство Житного двора подьячего Агапку Петрова. Злоумышленником этот Агапит был небольшим — всего-навсего исполнял приказы своего начальства, которое готовило государственный переворот и воцарение Софьи. Поэтому он и отделался легко: отправился под конвоем в ссылку даже без обычного в те времена битья батогами.

Вскоре, как свидетельствовали другие документы розыскного дела, по челобитной Агапита, сетовавшего на глад и холод, «меж двор скитахуся», вышло милостивое повеление принять его в Каргополе на государеву службу, с тем, однако, чтоб никуда он из города не отлучался и в Москву не ездил. Судя по тому, что никаких других дел об этом Агапите в розыскном приказе не значилось, можно думать, что бывший московский подьячий ничем себя не скомпрометировал и в Каргополе прижился.

Таким образом, Альберт Агапитов, как отрекомендовался мой новый знакомый, секретарь Каргопольского райкома комсомола, мог вести свою родословную с конца семнадцатого века.

Естественно, тогда я не мог столь гладко процитировать все это по памяти, по суть дела передал моему новому знакомому достаточно подробно, и, по-моему, такой родословной он был достаточно польщен: хоть мелкого масштаба, а все же — поди ты! — революционер...

— Я ведь сам историк,— признался Альберт,— даже хочу в аспирантуру поступать, вот немного поменьше дел будет, а то не только наукой заниматься — почитать некогда, особенно в летнее время. Ведь у нас как? То посевная, то сенокос, то уже уборочная... А между ними всякой другой работы полно — собрания, выборы, отчеты, конференции; там надо материалы пленума прорабатывать, там — помочь с культурно-массовой работой, еще что-нибудь сверху спустят... И все-таки по крохам собираю материал о Каргополе и каргополах, авось пригодится. И дед, и отец, и мать — все у меня учителями здесь были. А вот дядя по отцу — генерал, довольно известный. Каргополов известных знаете сколько было? Вот хотя бы Баранов, правитель Русской Америки,— наш, каргопольский купец. А если вспомнить, сколько здесь знаменитых ссыльных было, начиная хотя бы с Болотникова? Ну, и до него тоже...

Так вопрос с транспортом уладился сам собой. А вечером того же дня в Каргополь приехали мои спутники — художники и спелеологи, все вместе. И теперь, забившись в дребезжащий райкомовский газик, мы несемся вдоль Онеги, с любопытством вглядываясь в то, что открывается нашим глазам за каждым поворотом.

Но видно не так уж и много.

По берегам Онеги леса нет, его полностью свели еще в прошлом веке, забыв указы Петра, накрепко запретившего рубить лес ближе пятидесяти верст от реки. На старой десятиверстке Генерального штаба, которую дал мне с собой Старик, можно было видеть как бы пустынный лишай, расползающийся по обе стороны Онеги,— результаты хозяйничанья в здешних краях английских компаний. Когда в пятидесятых годах прошлого века морским ведомством был организован ряд этнографических экспедиций в различные края России, на Русский Север был командирован малоизвестный тогда этнограф и писатель С. В. Максимов, прославившийся потом своими очерками побережья Белого моря, Дальнего Востока. Сибири и Урала.

Вот что он писал в 1881 году о «компании Онежского лесного торга»:

«Сто двадцать лет истребляет эта привилегированная компания наши северные леса и уже давно добралась даже до Каргополя, оставив его в совершенно безлесной пустыне... Пределы статьи не дозволяют нам объяснить все то печальные последствия хозяйничанья иностранцев в русских лесах, но следы его настолько приметны, что одна обмелевшая Онега с совершенно засорившимся баром и притоками способна служить достаточным укором. Пределы равновесия в природе здесь давно нарушены, и безжалостное истребление лесов представляет такой поучительный пример, который не часто встречается и в других странах, нерасчетливо распорядившихся лесными богатствами. Отсюда, с холодной земли, из истребленных лесов народ давно уже потянулся на дальние заработки, предпочитая Петербург, а в нем: онежский народ — лесные дворы, а каргопольский — кирпичные заводы».

По мере того как срубали лес сначала по берегам Онеги, потом все дальше и дальше в сторону, по притокам, река мелела и открывала свои пороги — естественные и искусственные, рукотворные. Крупных естественных порогов на Онеге около десятка. Из них серьезными считаются два — в верховьях реки, вниз от Надпорожья, где Онега теряет свое неторопливое, плавное течение, начинает пениться, бурлить и с ревом несется сквозь прорывы каменных гряд, и внизу, в районе старого городка Турчасова.

Но окончательно судоходству на Онеге положили конец не они — онежане спускались и поднимались на дощаниках по реке еще в прошлом веке,— а бесчисленные перекаты, выросшие семьдесят — сто лет назад почти у каждой деревни.

Это — остатки мельниц.

На зарастающих, заброшенных полях по обоим берегам Онеги сейчас почти не увидишь камней. Их вытаскивали из земли, убирали с полей, свозили в кучи на берег, потом сваливали в реку, чтобы на них поставить мельницу, а заодно и забор для семги. Теперь мельниц давно уже нет. Теперь и от деревень по большей части остались только серые разрушающиеся дома, стоящие на крутых берегах, да еще внизу, на перекатах, громадные валуны с выдолбленными в них мельничными ступами.

Конечно, пороги можно было бы взорвать, а перекаты растащить, но сначала нужно наполнить Онегу водой. А здесь, как позднее я смог убедиться, причина заключалась не только в сведенном лесе.

В те годы Онега была еще сплавной рекой. Кошелями, в сплотках лес доставляли к Каргополю по озеру Лаче — со Свиди, от Кречетова, с лесоразработок на Ковже,— сортировали, а затем отправляли в дальний путь по Онеге к Белому морю. И на всем протяжении этой большой и красивой реки, все ее притоки — Моша, Кена, более мелкие реки — вливали в нее свои десятки тысяч кубометров бревен.

Сейчас, когда молевой сплав давно запрещен на всех северных реках и Онега с помощью людей начинает понемногу освобождаться от затопленных бревен, от коры, копившейся на дне плесов и в омутах, куда прорывается на нерест поредевшая онежская семга, трудно представить картину, которая открылась тогда нашим глазам.

Молевой сплав — это и красиво, и страшно. Бревна несутся, обгоняя друг друга в кипении белой пены, взлетают над водой на порогах, поворачиваются то одним, то другим ободранным боком, заклиниваются между камней; громоздятся завалы, запруживая реку, прибывает вода, давление ее растет, наконец вся эта масса с грохотом, треском и ревом рушится, и кипящий поток снова несется по узкому и глубокому каньону, который проточила в известняках река.

Но это только одна, так сказать, эстетическая сторона картины. А наряду с ней есть и другие стороны — моральная и экономическая, столь тесно слитые друг с другом, что разделить их не всегда удается.

Молевой сплав — смерть рекам и гибель древесины. Рыба задыхается в воде, настоянной на мокнущем дереве, на коре, устилающей дно реки. Да и лесозаготовителям молевой сплав встает, что называется, в копеечку. Раньше только по Онеге за год сплавляли около полутора миллионов кубометров древесины, которые должны были пройти до Белого моря более пятисот километров через пороги и перекаты. Ель и сосна такое путешествие выдерживали, но береза, осина, ольха намокали и оставались в реке.

Да, конечно, определенная выгода была, не столько выгода, сколько безвыходность, из-за которой и приходилось мириться с молевым сплавом, каждый раз гадая: какая будет вода, сойдет ли весь лес, удастся ли переправить его с минимальными потерями? И размышления эти и тревоги были отнюдь не беспочвенны.

Что большая, что малая вода на лесосплаве — все плохо. Если паводок идет вяло, растягивается на недели, зима была малоснежная, а весна холодная, значит, каждый камень, каждый перекат встает препятствием на пути сплава, они цепляют проходящий лес, и нужны рабочие руки, чтобы этот лес растаскивать, снимать с мелей и отправлять его порой всего лишь до следующего переката. Большая вода — тоже не радость. Она идет разом, стеной, сама слизывает с берегов приготовленный к пуску лес, но держится недолго, быстро спадает, и большая часть бревен оказывается разбросанной по берегам на всем протяжении реки — завалы, которые надо растаскивать уже не баграми, а тракторами и снова спускать в реку...

Даже в те годы трудно было встретить искреннего сторонника молевого сплава, связанного с этим делом непосредственно. Все, кто с ним соприкасался, были единодушны, осуждая его расточительность, трудоемкость, безусловную вредность. Так почему же, спрашивается, он смог так долго просуществовать?.. Итог подвел в разговоре со мной главный инженер треста «Онегалес», с которым я встретился однажды в Плесецкой.

— Молевой сплав? — переспросил он меня.— Да мы готовы отказаться от него хоть сейчас. Миллионы теряем на этом каждый год, а что делать? Нет дорог. Строим с каждым годом все больше и дальше, насыщаем их техникой, машинами, и все равно мало. Дороги для Севера — проблема номер один, и такой она останется еще очень долго. Это вопрос жизни и смерти, в том числе и для нас, лесорубов. Вот и получается, что единственный выход — река, если к ее берегам выходят дороги. Сейчас буду отправлять телеграмму: закрываем один участок. Почему? Леса нет? Есть лес. Хороший, кондиционный. А вот дороги к нему нет. Слишком мало дорог. Возле старых все уже вырубили, надо идти дальше, а дальше — болота и топь. Правда, теперь у нас появилась надежда на мелиорацию, может быть, и для нас что-нибудь придумают...

Главный инженер был прав: если дороги на Севере — проблема номер один, то вопросы мелиорации этого огромного болотного края — проблема номер два. Тогда я отводил ей второе место лишь потому, что проложить тонкие нити шоссейных магистралей в этом необъятном хаосе лесов и болот представлялось мне просто более легким делом, чем его осушение.

Разглядывая сверху, с самолета, коричневато-зеленую, поблескивающую отраженными лучами солнца губку торфяников, кое-где пересеченную чуть заметным пунктиром зимника, по которому зимой тракторами вывозили или до сих пор вывозят лес, их осушение в будущем представлялось в те годы естественным, закономерным, чуть ли не обязательным делом, этаким ходом к запасам химического сырья, топлива и удобрений. Но вот не прошло и полутора десятков лет, а наш взгляд на болота круто изменился. Оказалось, эти обширные хранилища жизни, «аварийные резервы» природы, приходящие на помощь всякий раз, когда на землю обрушиваются засуха, пожары и другие стихийные бедствия, вовсе не бесполезны. Именно северные болота, как правило, обширные, но неглубокие, поддерживают необходимый уровень грунтовых вод, позволяя восстанавливать сведенный некогда лес, не допуская развиваться на месте порубок тундрам. А северный лес — это наш заслон от полярных холодов, от наступления нового ледникового периода.

Именно лесные болота, отдавая избыточную влагу в атмосферу, определяют устойчивую циркуляцию воздушных потоков над этой частью Восточной Европы, сохраняя ее по возможности неизменной, несмотря на вторжение человека в природу.

Вот и возникает закономерный вопрос: а допустима ли вообще мелиорация на Русском Севере?

Впрочем, в одном случае, связанном как раз с Онегой, она необходима. Только здесь надо исправить уже не природу, которая успешно обходится без наших исправлений, а человека.

Разыскивая в библиотеках литературу, посвященную Русскому Северу, его жизни, истории, экономическим проблемам, путям сообщения, время от времени я наталкивался на проекты, в прошлом оставшиеся неосуществленными, но не потерявшие своего значения и в наши дни, только основательно забытые. Таким курьезом оказалась, например, поэма некоего И. Волгина «На юг!!», содержащая программу развития водных и рельсовых путей, которые должны связать российский Север не только с южными губерниями, но распространить российское влияние на Африку, Индию и далее, вплоть до островов Тихого океана. Здесь было требование Волго-Донского канала, мелиорации Васюганья, обводнения Каспия и регулирования Амударьи, поскольку весь «край от Инда до Евфрата из Руси ждет вождя и брата угрюмый, дикий и немой, с полуживыми племенами...». Но самой любопытной находкой оказалась не эта поэма, а небольшой сборник работ членов Вологодского общества изучения Северного края, изданный еще в 1927 году в Вологде: «Лаче-Кубенский водный путь и его значение».

Суть проекта заключалась в следующем.

По мере того как в Российской империи прокладывались сухопутные дороги, а главнейшие реки соединялись системой каналов и шлюзов, Каргополь все больше оказывался на положении заштатного городка, стоящего в стороне от основных магистралей. С присоединением Крыма к России беломорская соль потеряла прежнее значение, сносный путь из Каргополя и в Каргополь был только зимой, а прежние водные пути с волоками, которыми вроде бы пользовались некогда белозерцы и новгородцы, для современных нужд были мало пригодны. Вот почему с конца восемнадцатого века в Каргополе начали поговаривать о необходимости Лаче-Кубенского канала «для соединения города Каргополя и окружающей его местности с главными водными путями государства».

Проект этот был важен не только для Каргополья, но для всего Северного края. Он предполагал повернуть воды озера Воже, направляемые через реку Свидь в Лаче, а оттуда в Онегу, в обратном направлении — через Уфтюгу в Кубенское озеро, откуда берет начало Сухона, один из важных притоков Северной Двины.

К середине прошлого века, когда особенно оживились голоса в пользу такого проекта, Кубенское озеро уже было связано с Шексной и Белым озером системой шлюзов и каналом «принца Виртембергского». Новый водный путь из Кубенского озера в озеро Воже, а по Свиди вниз, в озеро Лаче, к Каргополю, проходя по одному из самых глухих, но в то же время населенных земледельческих районов Новгородской, Вологодской, Олонецкой и Архангельской губерний, мог бы изменить и жизнь и хозяйство этого края.

Соответствующие изыскания по проекту начались только в 1876 году. Еще через два года на реке Свидь поставили плотину со шлюзом, перекрывшим пятикилометровую протяженность порогов, и в том же году торжественно спустили на озеро Лаче пароход «Бард», связавший окрестные селения с Каргополем регулярными рейсами. На этом дело остановилось.

Новые работы начались только в двадцатых годах нашего века, но дальше изысканий так и не продвинулись.

К чему все это привело, я увидел на Модлоне. Весенний разлив, затопивший окрестные леса, был вызван не только многоснежной зимой и дружной весной. Освободиться озеру Воже от излишних вод, скопившихся в округе, мешала та самая плотина со шлюзом на Свиди, поскольку предназначавшийся для них канал в сторону Кубенского озера так и не был построен.

По остаткам селений, по расчищенным, а теперь заброшенным участкам пашен, по названиям урочищ, сохранивших память о существовавших здесь деревнях, можно видеть, каким многолюдным был некогда этот край. В малоизвестной работе А. Копанева, где автор по архивным документам, по упоминаниям писцовых книг восстанавливает историю заселения всего Белозерского края, приведены любопытные карты, показывающие, что на месте современных лесов и полей были обширные кусты сел и деревень. Та же Чаронда была центром воеводства, немаловажного по своему значению на зимнем северном пути. Да и название деревни, до которой мы добирались на лодке,— Погостище,— показывало, что когда-то здесь был крупный административный центр.

«Погост» — не кладбище, это место «гощений», куда приезжали представители власти, сначала князь со своей дружиной, потом его наместники; место, где собирали налоги, вершили суд... Но все это было когда-то, очень давно, а теперь перед нами стояло лишь несколько домов, поражающих своими размерами и былым богатством постройки.

Старик, у которого мы остановились, на разговоры только рукой махнул:

— Э-эх, чего говорить-то теперь! Богатое наше село было: одних только мельниц пять штук на косогоре крутились, а сейчас ни одной не осталось. Да и на что их держать нынче? Молоть-то нечего, река, вишь, теперь и саму деревню заливает, по улице пошла... Нет, отмололись! Где ж ты хлебушек сеять станешь?

Возразить на это было нечего. С появлением плотины на Свиди проточное в прошлом озеро Воже стало катастрофически зарастать, разливаясь и захватывая окружающие леса, пашни, луга, дороги, вытесняя людей все выше и выше. А вместе с тем переведенная на «голодный паек» Онега стала все быстрее мелеть.

Здесь скапливалась не просто вода, а вода избыточная, не находившая себе ни применения, ни оправдания. Вот почему с таким интересом расспрашивали нас в этих краях жители, прослышавшие о проекте именно эту воду повернуть на юг, в Волгу, использовав Кубенское озеро и Шексну как передаточные каналы. Действительно, такой проект существует, но во что он выльется и что принесет тому же Кубенскому озеру, изменив состав его воды, направление течений, нарушив экологию водоема,— трудно сказать. Мне кажется, человек уже так много экспериментировал с природой, что мог бы и накопить некоторый опыт осторожности в подобных экспериментах для будущего.

Скинуть излишнюю воду действительно необходимо, только вот куда ее сбрасывать? Может быть, стоит все же подумать и об Онеге, куда эта вода отправлялась в течение тысячелетий? Ведь что ни говори, а пока ни одно творение рук человеческих не может соперничать даже с самым захудалым детищем природы...

Альберт — имя это каргополы выговаривают почему-то на английский манер, с ударением па первом слоге — вел машину мастерски, лавируя на полной скорости между ям, притормаживая и мягко опускаясь в колдобины, снова набирая скорость на подъемах.

— А что поделать? — он словно оправдывался перед нами.— Расстояния не маленькие, дороги — сами видите какие: сколько тут гравия ни подсыпай, все проваливается. Шофера по штату не положено, да и зачем он, если рассудить? Хорошо и то, что этот «козлик» есть. Вот и стараешься! До этого на мотоцикле или на попутной, а когда и просто пешком приходилось добираться...

Он старательно исполнял свою роль экскурсовода, обращая наше внимание на местные достопримечательности.

— Вот, видите, льнозавод подавно построили,— кивал он на высокую железную трубу, виднеющуюся в стороне реки за зарослями ольхи.— Очень хорошее дело! В наших краях лен всегда одной из главных культур был, полотна крестьянские на всю Россию вывозили. А потом почему-то стали из года в год посев сокращать и совсем на нет свели. Теперь снова занялись, должно дело пойти... А вон там, видите, колоколенка торчит и церковь рядом? Это — Волосово, самое красивое в наших местах на реке место. Заедем? Или на обратном пути, когда возвращаться в Каргополь будете? Ну, тогда вперед!

Чем дальше отъезжаем от Каргополя, тем чаще на пути встречаются нам деревни. В два-три дома они мелькают на противоположном, правом берегу реки, тогда как на левом, на дороге, они вытягиваются двумя, а то и тремя порядками.

Мы проносимся по улице очередной деревни. С истошными воплями бросаются из-под колес куры. Ленивые псы, дремлющие на солнце посредине улицы, неторопливо отряхиваясь, отходят в сторону и, посмотрев на нас, ложатся возле крыльца.

Как отличаются эти северные деревни от тех, что я привык видеть в средней полосе! Сами они невелики, но зато обширны дома, пусть уже ветшающие, стоящие обязательно на высоком подклете, сложенные на совесть из крупных тяжелых лесин, с двором, вдвое, а то и втрое большим, чем передняя изба, с зимним жильем сбоку... И стоят они не впритык, не скучившись, а поодаль друг от друга, каждый наособицу, словно подчеркивая достаток и независимость своих прежних хозяев.

Думается мне, что в последнем и таится известный ключ к пониманию всего Русского Севера — характера его жителей, особого уклада жизни, черты которого явственно проглядывают еще в сегодняшнем дне.