Мой первый дом мне снится уже много лет. Я прожила в нём самые блаженные годы: от рождения до девяти. Дом двухэтажный, несколько квартир. Он уже и тогда был старым. Сейчас он оказался в центре города и от этого обрюзг, поник, потерялся. А в те годы, когда я жила в нём, он был величественно стар, нежно-серого цвета. Во дворе росло десятки три разных деревьев, и для меня они составляли настоящий сад. Сад этот был обнесён старательно, не наспех сделанным забором, выкрашенным в неяркие зелёные и коричневые краски. Дом стоял на углу двух улиц, завершая собой «цивилизованную» часть города: дальше начинались частные застройки. Машины ездили здесь настолько редко, что уже в четыре года меня безбоязненно отпускали в магазин через дорогу. И дом, и двор излучали глубокое умиротворение.

Мудрым и добрым стариком мой первый дом казался мне ещё и потому, что жили в нём по преимуществу пожилые люди, степенные, интеллигентные. Из детей же, кроме меня, был ещё мальчик Женя Смирнов, четырьмя годами старше. Но и он рос рассудительным и спокойным, поэтому шума во дворе никогда не было.

Когда случалось так, что приглядеть за мной было некому, родители отводили меня к соседке на второй этаж, тёте Кате, женщине лет пятидесяти. Она жила вдвоём с мужем. В комнате у тёти Кати всегда стоял особенный тонкий аромат (спустя годы я узнала, что это запах духов «Шанель №5»). Тогда мне казалось, что этот аромат исходит с трюмо от изящных керамических статуэток: балерины и пастушки. Тётя Катя вышивала гладью и приучила к этому занятию меня ещё до школы. Она подарила мне пяльцы и несколько моточков ниток мулине.

Мне особенно запал в душу эпизод, как в магазине тётя Катя выбирала шляпу под цвет своего пальто. Моя мама никогда не носила шляп, и тётя Катя казалась мне королевой - не меньше. Шляп было много. Но даже самые похожие по цвету на какую-то долю тона отличалось от пальто. Для меня это было таким несущественным, так хотелось, чтобы тётя Катя купила шляпу! Она стала бы самой красивой женщиной в городе – во всяком случае, в моих глазах. Но она сказала: «К сожалению, ни одна не подходит. Пойдём домой».

Муж тёти Кати, дядя Саша, попивал, и от неё я узнала выражение «прийти на бровях». Вначале представляла себе это буквально и с нетерпением выглядывала в окно, чтобы увидеть, как дядя Саша придёт на бровях. «Ужасно неудобно так ходить», - думала я. Запомнилось и то, что тётя Катя относилась к пьяному мужу без обречённости, а с иронией и совершенно спокойно.

Попивал и другой сосед, молчаливый и загадочный дядя Витя Широков. Он жил в комнате один. Ещё загадочнее он стал для меня, когда кто-то сказал, что он преподаёт физику в педагогическом институте.

О том, что он пьёт, я догадалась не сразу, потому что трезвым он, видимо, и не бывал и поэтому выглядел всегда одинаково. Его глаза имели такое выражение, будто его обидели, но он решил не обижаться. Это выражение было настолько ярким, что я не помню точно, говорил ли он мне каждый раз при встрече: «Вот так. Что ж поделаешь…» или это говорили его глаза. Никто не отзывался плохо о дяде Вите, даже за глаза, никто не презирал его. Наоборот, уважали: в нашем доме жили люди с пониманием.

Семья Смирновых выделялась среди соседей тем, что, кроме Жени, у них были ещё два взрослых сына, а один из них, Сергей, стал таким хорошим врачом, что работал в Германии. Когда он приезжал, высокий, черноволосый, красивый, в их квартире собиралась молодёжь, и дом оживал, как-то даже приосанивался и веселел. Меня, малышку, молодёжь не замечала, и я во все глаза рассматривала эту жизнерадостную компанию, когда она выходила на крыльцо.

Когда мы переехали, сначала мой старый дом снился мне почти каждый месяц. Он будто звал меня, напоминал о себе, он словно улыбался и говорил добрые слова. После таких снов на душе было светло, но немножко грустно. Можно прийти и посмотреть на дом, можно потрогать его стены. Но в нашей квартире уже живут чужие люди. В новый дом с нами переехали и некоторые соседи, в том числе Смирновы (с ними мы теперь жили даже в одном подъезде).

Потом эти сны стали реже. Потом приходили не каждый год. Но всё-таки дом меня не забывал. С годами, кроме лёгкой грусти, после этого сна, хоть не надолго, но возникало щемящее желание вернуться в прошлое, в свои старые комнаты, встретить на крыльце тех же соседей, откопать в нашем маленьком саду давно зарытый мною «клад» из бусинок и конфетных обёрток. Но не было никакого повода прийти в дом, а без повода никак: все жильцы поменялись, меня никто уже не знает.

…

Однажды из почтового ящика я достала открытку…для Смирновых. Наверно, почтальон перепутал ящик. Но удивительным оказалось то, что на открытке был адрес моего старого дома. Странно как-то…А что, пусть это и нелепо, но у меня теперь был повод не просто подойти к дому – войти внутрь, в бывшую квартиру Смирновых. Подойдя к дверям их квартиры, я подумала: «Выгонят, пожалуй. Столько лет прошло, никто Смирновых уже не помнит. Подумают, что вру». Дверь открыла женщина старше меня лет на десять. Я вошла в коридор. Раньше вся квартира принадлежала Смирновым. Теперь в одной комнате жила эта женщина с мужем (муж выглянул из дверей), в другой – ещё кто-то.

-Извините, в мой почтовый ящик случайно положили открытку с вашим адресом, - сказала я. – Я раньше жила в этом доме…

Женщина посмотрела на открытку – и нисколько не удивилась. Удивилась я, когда она ответила:

-Это для Сергея. Подождите минутку.

И постучала в другую комнату:

-Серёжа, тут тебе открытку принесли.

-Сейчас, - ответили из-за дверей.

А женщина вошла в свою комнату, и я услышала, как она вполголоса сказала мужу:

-Это Таня. Помнишь, здесь жила такая маленькая девочка…

«Но это же невозможно! – подумала я. – Здесь никто уже не может меня помнить! И этой женщины здесь тогда не было – я-то помню всех жильцов». Ладно, не выгнали – это уже хорошо. Надо ловить момент. Надо насладиться атмосферой дома. А она осталась! Такие же неяркие светлые старые обои, как в годы моего детства. Прежние массивные косяки и двери, в современных квартирах таких нет. Древний шифоньер в прихожей; на кухне, которая видна из открытых дверей, на окне белые ситцевые занавесочки без затей…

В это время из другой комнаты вышел Сергей…Тот самый, Сергей Смирнов. Что он здесь делает, талантливый врач, работавший за границей? Но главное – он почти не постарел. Он был теперь одних со мной лет. Это же безумие…

-Здравствуй, Таня. Проходи ко мне. Ты давно не была.

В центре его комнаты – круглый стол, покрытый тяжёлой скатертью с кистями. На комоде и тумбочке – белые накрывашки с ручной вышивкой.

-Помнишь эти статуэтки? Они мне достались от тёти Кати, со второго этажа, - продолжал Сергей. – Она тебя очень любила, поэтому одну статуэтку велела тебе отдать. Выбирай.

Я выбрала балерину. Я решила ни о чём не спрашивать. В реальности происходящего я была уверена. И всё же страшно сделать лишнее движение, сказать лишнее слово, чтобы не вспугнуть это хрупкое чудо…От статуэтки исходил аромат «Шанель №5». А глаза у Сергея добрые-добрые. Раньше были иные, чужие. Почему он так смотрит на меня? Словно старик на маленького ребёнка. Улыбается и молчит…

И вдруг у меня мурашки побежали по коже. Это не Сергей. Он не может быть Сергеем – тот значительно старше. Это кто-то…нет, скорее, что-то тёплое, родное, что-то такое давно знакомое, почти забытое… Да это же Дом! Мой добрый Дом. Он соскучился и позвал меня. Нам не надо ничего говорить. Мы чувствуем друг друга – и этого достаточно. Он смотрит на меня своим взглядом через глаза другого человека, которого здесь, в общем-то, не должно быть. Дом немного ошибся временем или сделал это специально, чтобы я догадалась…Он кивнул мне, словно говоря: «Всё ведь хорошо, правда?» Я улыбнулась в ответ:

-Спасибо. Ну, я пойду.

Я шла по улице легко. Дом помнит меня, любит меня. Значит, всё хорошо. Я поняла, что больше он меня не позовёт. Дом словно сказал мне, что память материальна, что связь с детством существует на самом деле – для того, кто сам ничего не забыл. И, зная это, я буду жить теперь иначе: с мыслью, что, что бы ни случилось, всё будет хорошо. Как в детстве.