Женя, по кличке Урюк, слыл человеком страшным, жестоким, жадным и коварным. Нет, он не был безпредельшиком, отморозком, то есть тем человеком, который не подчиняется воровским законам, но и по понятиям бандитским он не жил. Его одинаково боялись и братья разбойники, и разного рода шпана, и предприниматели, и обыкновенные граждане, слышавшие об его нашумевшей славе. Урюком его звали не в честь сладкого заморского сухо фрукта, тем более не из-за национальности, он был русским и по папе и по маме, а потому, что с малолетства пошёл он по зонам и тюрьмам и на свободе почти не бывал. Вся жизнь в лагерях с уголовниками уркаганами, там он прошёл и школу и университеты. Его как самого отчаянного урку и прозвали – Урюк. Прошлым летом он вышел на свободу и после перестрелок, разборок, стрелок, между гулянками и попойками в кабаках, дележа наворованного и пышными похоронами, занялся бизнесом. Как говорится в этих кругах – поднялся, стал солидным человеком. Поднялся он даже по бандитским меркам очень быстро. Какие тёмные дела двинули его на вершину предпринимательства, так и останется загадкой. Но ходил он теперь, вернее ездил, в шикарном лимузине и цивильном костюме, да и вообще, всё, как и полагается у богатых. Только вот привычек своих Урюк не оставил, гнул пальцы и матерился в любом обществе, плевал на землю через щель в зубах, даже руки вытирал о занавески на окнах. Несколько раз в неделю обязательно играл в карты с местной братвой. Собирал он за карточный стол не солидных банкиров и уважаемых уголовников, хотя при некоторых обстоятельствах они взаимозаменяемы, а самых что ни на есть уркаганов.

От сигаретного дыма некурящий человек мог бы задохнуться, от ругательств и шуток могло стошнить. В бессмысленной болтовне матов было больше чем обычных слов, не маты служили для связки слов, а слова для связки матов. Но иногда и на этом сборище происходили чудеса - удивительные беседы. Уголовники начинали каяться друг перед другом, конечно по пьянке и со слезами, конечно стыдливо отрицая прекрасные порывы души на следующий день, но всё - таки.

Сегодня «клуб любителей секи и буры», что называется, гудел. Гудел – значит все были пьяные в стельку. Вовчик по кличке Кривой, притащил два ящика смородиновой водки Смирнов. И когда все изрядно приняли импортного напитка, кто-то из доброжелателей, а таковые водятся в любом коллективе, прохрипел.

-Ты чего, Кривой, таким добреньким стал да щедрым. А я знаю, знаю почему. Потому что водку эту ты сам и производишь в каком-то подвале! А эту партию у тебя забраковали. Скажешь не так?

-Ну, дятел, я тебя сейчас, - при этом Кривой схватил обидчика за грудки.

-Всё, всё, хватит, остановились! – Кривого еле оторвали от помятого стукача. Скандал не состоялся, потому что большинство признало самопал «очень даже и вполне». Поворчали и согласились, что водка всегда одинаковая, горькая и противная, хоть нашенская, хоть иностранная, спирт-то один и тот же. Противный пьянящий напиток постепенно снял барьер непонимания и отчуждения. Каждый стал тем, кем он и был на самом деле. Водка стала тем ключом, который открывает тяжёлые ворота входа в сердце человеческое. Гордецы стали хвастаться и кривляться, слабовольные жаловаться и плакаться, злые свирепеть и заедаться, добрые всех безропотно выслушивать и улыбаться, глупые стали ещё глупее, умные спокойнее, криводушные настороженней. Все открылись своим естеством, умело скрываемого в трезвом виде под разными личинами. На этой стадии открытия души и начались «удивительные беседы». Не буду описывать этих людей, не их характеров, не их колоритного облика, вы не увидите ни синих от наколок рук, ни бритых в шрамах голов. Даже имён и кличек почти не будет – эти люди просто волны. Ругательства намеренно упускаются, даже точками дублироваться не будут. Картина обыденна для русского человека, какую-то особенную сочность, доподлинность не принесёт, даже более того, в данном случае может всё испортить.

-Что вы ругаетесь, слова хорошего от вас не услышишь.

-Что, что?! Можно подумать ты их забыл.

-Вот именно, что не забыл. Смотрю, вчера соседка моя ходит какая-то угрюмая, чуть не плачет. Спрашиваю, что случилось? А она говорит: «Согрешила я сильно, мужа обидела, обозвала, оскорбила сгоряча. Теперь хожу сама не своя, не знаю, что и делать». Я думаю, наверно нагнула матов девятиэтажных мужику своему, а она плачет и говорит: «Понимаешь, Гитлером его назвала». А вы льёте гниль словесную, не задумываетесь.

-Она наверно верующая, в церковь ходит? Это у них, у церковных всегда так бывает. Больно переживают, думают лишнего много. Кстати, о церковниках. Наши, из братвы, едут через деревеньку одну…

-Да хватит тебе, опять сейчас о Боге заведётся.

-А на тебе, что креста нет!?

-Как нет, на, смотри!

-Чего тогда выступаешь?

-Всё, всё, успокойтесь! Пусть базарит, интересно же.

-Значит, говорю, едут наши из братвы через деревеньку одну. По дороге поп идёт, весь замусоленный, в драном фофане (фуфайке). Остановились они: «Ты чего такой драный, вы же попы все богатые». Он отвечает: «Мы сами выбираем своё богатство или здесь на земле сейчас, или там на небесах, но после. «После чего.» - спрашивают. «После жизни нашей.» - отвечает.

-А разве, после, там на небе, что-то есть?

-А как ты думаешь, до нас, предки наши, деды, прадеды, да и вообще большинство человечества, были дураками?

-Нет базара, я понимаю, что дураки не построят ни городов, ни храмов, ни сочинят столько книг, не напишут прекрасных картин, да и много ещё чего. Как там это называется… Цивилизация! Так вот она обязана своим существованием умным людям. Это я понимаю, понимаю.

-Вот видишь! А они все были верующими, знали, что помимо этой жизни есть ещё и другая, жизнь небесная или загробная. С этого и начинается вера наша.

-Понял я тебя, батя. Но скажи мне, вот такие бандиты вроде нас, могут туда попасть?

-Могут. Бог смотрит на сердце человеческое. Там в таинственных глубинах его и течёт настоящая жизнь. Там гнездится всё самое плохое, там же обитает и всё самое доброе и хорошее. Человек слаб, он совершает нехорошие поступки, грех, но сердце не соглашается со злом и человек тогда раскаивается, просит прошение у Бога и у людей. Господь наш видит раскаяние и прощает и берёт в своё царство. Лишь бы успел человек, не умер раньше осознания своей греховности, лишь бы по гордыни не возомнил из себя что-то, лишь бы не променял сердца своего на тленные богатства мира. А знаете, кто из людей первым попал в рай?

-Святой какой-нибудь, необычайной чистоты человек.

-Нет! Первым человеком был разбойник, что висел на кресте справа от Христа. Покаялся и был прощён.

Много ещё чего поп говорил, кто - то слушал да молчал, кто-то ухмылялся, но тоже молчал. А закончился разговор вот как.

-Сложно всё очень, батя. И всё же пальто себе новое купи, вся зима ещё впереди, ты в этом рванье замёрзнешь. А знаешь… На вот, возьми коли не побрезгуешь. Кожанку братан один снял с себя, дорогую на меху и отдал попу тому. Покатили они дальше, а уже к вечеру грохнули ребят этих. Ну, знаете, слышали историю эту?

-Чёрные?

-Да, да.

-А говорят, мол, что если что-то для церкви сделаешь, Бог тебе помогает, грехи прощает. Помогли они попу, а вечером уже в гробах, вот тебе и говорят, вот тебе и помогай.

-Ты подожди, не дорассказал я ещё. Поп этот особенный был какой-то, молился сильно. Узнал он, что ребят этих завалили и давай молиться.

-А ты откуда знаешь?

-Откуда, откуда. Слышал с корешем моим Сазоном от другого попа, отца Андрея, другана того деревенского батька. Он Сазону рассказывал. А Сазон- кореш отца Андрея. Понял?

-Понял, понял.

-Так вот, молился поп этот деревенский, молился за пацанов этих и однажды ночью Бог показал ему, что с ними приключилось после смерти в царствии этом, Божием.

-Это как?

-Как, как. Сам не знаю! Рассказываю только то, что слышал. Так вот. Поп попу и рассказывает : «Видел я сегодня ночью ребят, бандитов, что куртку мне тёплую подарили. Их вчера убили всех, сожгли в машине. Господь показал, что на мытарствах они. Никогда не молился о том, что бы показал Господь участь ушедших, а здесь не смог совладать, куда, думаю, такие бандиты после смерти идут? Господь и показал: стоят они перед рекой огненной, бесы кругом, вот-вот схватят, а им, бедолагам, чуть-чуть бы ещё и уже берег другой. Да куда там, стоят, жмутся от страха друг к другу. В реке той сотни, тысячи таких же как и они людей кипят, кожа у них вся чёрная, лопается, сползает, смрад страшный стоит и крик нестерпимый. У святых читал я описания адских мук, а здесь словно сам воочию узрел. Жутко! Никакими описаниями этого не передать, ничто в этом мире с ужасом тем не сравниться! И вижу, куртка, которую они мне подарили, словно лодка или плот, а может даже что-то наподобие острова или моста, вдруг стала в реке той огненной перед ними. Они на неё ступили и на другой берег перебрались, а там упали на колени и давай молиться и рыдать. Представляешь, их куртка спасла! Тут поп давай сам плакать, креститься да причитать: «Господи, Господи, помилуй людей этих, и имён-то их не знаю, старый я дурень, не спросил, поблагодарить-то не успел даже. И так дальше ещё долго чего-то причитал. Мы с Сазоном не стали дослушивать, нас отец Андрей попросил выйти. Ну, больно чудно нам это показалось, взаправду будто. И на самом деле, чего поп попу врать станет, они и так в тот свет оба веруют.

-Смотри-ка, как бывает. Значит и бандит душу может спасти?

Кто-то после такого рассказа не стыдясь, достал крестик из под рубахи и поцеловал, кто-то просто перекрестился, кто-то смолчал, но равнодушных не было. Лишь Урюк резко встал, сплюнул на пол, словно на кого-то обозлился и выбежал из комнаты.

-Что с ним такое?

-Он куда рванул?

Через три дня братва узнала, что Урюк роздал все свои богатства начиная с лимузина и банковских счетов, которые он перевёл в детский дом, кончая личным гардеробом. Вещи он роздал нищим у церкви, а квартиру переписал какому-то бродяге. После этого Урюк исчез из города. Братва говорит, что подался он в какой-то монастырь и просил базар прекратить и его не вспоминать. Дай Бог, что бы умер Урюк для мира.